Гэв Торп - Warhammer: Битвы в Мире Фэнтези. Омнибус. Том I

— Не говори так. Я не король и не желаю им быть. Я возглавляю воинов горы Фаушлаг, но вынужден все чаще передавать командование другому, потому что все мое время поглощает управление Мидденхеймом. Это ужасно, друзья мои, воистину ужасно! Я воин, а не правитель.

— Мидденхейм? Так называется твой город на вершине горы? — уточнил Вольфгарт.

Мирза кивнул и разъяснил:

— Наши ученые решили, что пора наречь город подобающим именем, и избрали название, некогда данное изначальному древнему поселению, возникшему вокруг Пламени Ульрика. Предположительно, оно произошло от старинного слова гномьего наречия, что-то вроде «сторожевой башни срединного мира».

— Как романтично, — хмыкнул Вольфгарт.

— Да будет тебе известно, — улыбнулся Мирза, — что «город на берегу Рейка» тоже весьма поэтичное название.

Вольфгарт так и не успел придумать достойного ответа, потому что появился Редван. Белого волка сопровождала статная женщина в длинном зеленом платье. Там, где не было цветастых витиеватых татуировок, кожа оставалась совсем светлой. Была она высока, широкоплеча, собранные в длинный хвост светлые волосы спускались до пояса.

Редван получил от нее затрещину.

— Медба, свет жизни моей, владычица моего ложа! — воскликнул Вольфгарт и крепко обнял жену, стараясь не давить на ее округлившийся живот.

— Муж мой, — начала Медба, — я привела к тебе этого блудливого пса, пока какой-нибудь ревнивый воин не всадил в его сердце нож. Если, конечно, у него этот орган имеется.

— Опять ты нарываешься, Редван? — спросил Мирза.

— Я? Ничуть не бывало, просто маленькое недоразумение, — запротестовал Белый волк. — Просто Кристе сделалось немного дурно от духоты, и я всего лишь вывел ее на свежий воздух. Не моя вина, что Эрик счел мои намерения по отношению к его женщине далекими от благородных!

— Этот твой жезл когда-нибудь доведет тебя до беды, — заметил Вольфгарт, хотя подивился дерзости парня, способного пристать к весьма острой на язык Кристе. — И в следующий раз моей жены не будет рядом, чтобы спасти тебя!

Редван осклабился и, пожав плечами, уселся на краешек стола, тут же угостившись из тарелки Пендрага.

— Можешь не беспокоиться за меня. — Юнец положил ладонь на обтянутую потертой кожей рукоять боевого молота. — Я уже большой.

— Не о тебе мы печемся, олух, — заверил молодого человека Пендраг, — а о том несчастном дуралее, который по глупости бросит тебе вызов. Мы не хотим, чтобы ты уложил какого-нибудь бедолагу в честном поединке только потому, что тебе взбрело в голову флиртовать с его женщиной.

Редван кивнул, но Вольфгарту стало ясно, что слова Пендрага не нашли отклика у беспечного юного воина.

— Хотя зачем разговаривать с тобой, — с досадой отмахнулся Пендраг. — Ты все пропускаешь мимо ушей. Только горький опыт заставит тебя усвоить урок, который давно тебе нужен.

— Без наставлений никак не можешь, Пендраг? — усмехнулся Вольфгарт. — Видишь, Мирза? Я же говорю, он нынче сделался ученой крысой.

Мирза кивнул и отхлебнул пива, но тут волынки смолкли, и голоса вдруг стихли. Вольфгарт посмотрел в дальний конец палаты. Зигмар поднялся с трона и обвел собравшихся острым взглядом.

— Что происходит? — удивился Редван.

— Когда нового правителя коронуют на царство, он по традиции одаривает тех, кто его поддерживает, — объяснил Пендраг. — Полагаю, то же происходит при коронации императора.

— Одаривает? Какими такими дарами?

— Земли, титулы… В таком духе.

— А, значит, сейчас короли расширят свои владения и получат титулы поцветастей, — хмыкнул Редван.

— Выходит, что так, — кивнул Пендраг. — Не волнуйся, приятель, таким, как мы, ничего подобного не грозит.

Зигмар затворил за собой дверь спальни, располагавшейся позади Большой палаты, и тяжело вздохнул. С другой стороны двери остались на страже два Белых волка, но если они и заметили усталость повелителя, то вида не показали. Альвгейр отлично их вышколил. На медвежьих шкурах, покрывавших кровать, лежали три пса и грелись в тепле очага. Едва он вошел, собаки насторожились и подняли головы. Старший, Ортульф, оскалился, но, почуяв запах Зигмара, тут же спрыгнул с ложа. Леке и Кай мигом последовали его примеру, все трое безмерно радовались возвращению хозяина.

Псов после битвы у перевала Черного Огня ему подарил король Вольфила. Боевые собаки удозов были сущими монстрами, с трудом поддавались дрессировке и славились тяжелым характером, но если удавалось завоевать их расположение, они оставались верны и преданы хозяину до самой смерти. Как и сами удозы, так считал Зигмар.

Он опустился на корточки, потрепал псов и угостил кусками мяса, припасенными с пиршества. Собаки устроили потасовку, но все же Леке и Кай уступили Ортульфу самые лакомые куски. Псы поглощали жареную кабанину, а Зигмар потер глаза и зевнул. День выдался на редкость долгим, и ему хотелось скорей отдохнуть.

Зигмар снял волчий плащ и расстегнул застежки великолепных серебряных лат. Эти замечательные доспехи в честь коронации ему подарил Курган Железнобородый, но сидели они так ладно, будто он носил их всю жизнь. Каждая пластина была сработана с дивным мастерством, подвластным только гномам, отполированный до зеркального блеска металл покрывала руническая вязь.

Нагрудник, легче лакированного кожаного панциря, что был в ходу у всадников-талеутенов, идеально подходил Зигмару, по центру его украшала чеканка в виде золотой двухвостой кометы.

Ни одному смертному прежде не выпадала честь носить столь великолепные доспехи.

Зигмар быстро разоблачился, развесил боевое снаряжение на специальной стойке в углу и остался в тунике и короне. Затем снял дар Аларика. Как и латы, корона была прекрасна — истинное произведение искусства, она таила в себе древнюю силу, запечатленную в украшавших металл витиеватых золотых рунах.

Он опустил венец в обитую бархатом шкатулку и закрыл крышку. Гхал-Мараз он поместил в железную оружейную стойку, где уже находился острый как бритва меч, азоборнское охотничье копье и любимый черузенский кинжал. Сев на краешек кровати, Зигмар прислушался к звукам шумной пирушки; он знал, что кутеж продлится далеко за полночь.

За стеной пировали сотни воинов, но Зигмар чувствовал себя до странности одиноким, будто, став императором, он отдалился от боевых товарищей. Он знал, что оставался тем же, кем был всегда, но тем не менее что-то изменилось в корне, а что — он никак не мог взять в толк.