Экзорцист 1-5 - Павел Николаевич Корнев

— К вопросу о правильном снадобье, — хрустнул я костяшками пальцев. — А имеется зелье, от которого человек отдаст Святым душу не сразу, а через несколько часов?

— Вообще или у меня? — озадачилась старуха.

— У тебя, уважаемая. Разумеется, у тебя.

Недолго поколебавшись, Ада открыла один из шкафчиков и достала оттуда деревянный ящичек, откинула плотно подогнанную крышку и вытащила заполненную прозрачной жидкостью бутылочку.

— Выжимка из папоротников без цвета и запаха, достаточно споить хотя бы каплю. И никто ничего не заподозрит — рецепт давно утерян, только в нашей семье от матери к дочке и передается.

— Как действует?

— Человека разбивает паралич, он все видит и осознает, но пошевелиться не может.

— И долго в подобном состоянии пребывает?

— Часов пять.

— Не пойдет, — решил я. — Могут успеть откачать.

В надзорной коллегии люди толковые службу несут, при очередной проверке арестант не отзовется — сразу медиков кликнут. Нет, действовать надо наверняка.

Старуха что-то раздраженно пробормотала себе под нос и продемонстрировала новый пузырек, на этот раз с настоем темно-красного цвета.

— Вот этот препарат очень мягко действует и никаких следов не оставляет. И человек не страдает, наоборот, перед смертью подъем сил чувствует. Для упокоения смертельно больных это снадобье использовали раньше, сейчас мало кто про такое даже слышал.

— И сколько этот подъем сил продлится?

— Когда как, — задумалась ведьма. — От дозировки многое зависит и насколько организм ослаб.

— Организм здоров как бык.

— Тогда часов десять — двенадцать.

— Не пойдет, — вновь забраковал я выбор старухи из опасения, что подозреваемый под воздействием зелья еще чего доброго расколется.

Тогда Ада достала из коробки кожаный мешочек и предложила:

— Споры пахартских грибов, если развести в обычной воде и нанести на одежду или постельное белье, жертва просто не проснется. А где зелье кожи коснется, только легкий синяк проявится, ничего больше.

— Сколько с меня?

Ведьма задумчиво провела кончиком языка по неровным желтым зубам, но сразу опомнилась и через силу улыбнулась:

— Что вы, мастер, я больше не торгую ядами. Так берите.

Я поднялся из-за стола, подошел к ней и, приподняв голову за морщинистый подбородок, заставил посмотреть себе в глаза:

— Точно не торгуешь?

— Нет! — хрипло выдохнула старуха. — Как можно? Мы ведь условились! Десять лет уже как не торгую. Развлечения ради токмо…

— Очень на это надеюсь. — Я отпустил Аду и спрятал мешочек во внутренний карман камзола. — А отвар замечательный, и в самом деле до костей пробрало.

— Рада слышать, рада слышать…

В прихожей я накинул плащ и позвал старика:

— Идем, проводишь.

Мы вышли на задний дворик, и там я спросил ветерана:

— Не ходят к старухе разные личности подозрительные?

— Только соседи, — уверил меня Марк. — Насчет ядов не извольте беспокоиться, не шустрит.

— Смотри, — хмыкнул я, натягивая перчатки. — Узнаю, обоих закопаю, — пообещал и, не дожидаясь ответа, прикрыл за собой скрипнувшую ржавыми петлями калитку. Погрозил старику указательным пальцем и зашагал по переулку, на ходу прикидывая, как, а точнее, с кем, проведу этот вечер.

Слишком уж насыщенной на события выдалась декада, чтобы банально лечь спать. Внутри все так и клокотало. Хотелось расслабиться, сбросить напряжение, хоть на время, но позабыть о делах и заботах.

Идеальный вариант — завалить в постель Берту, но с ней разругались в пух и прах. И что делать?

Я тяжело вздохнул и, разбрызгивая сапогами воду из стылых луж, зашагал по набережной. Но направлялся не домой, не в странноприимный дом и даже не в ближайшее питейное заведение. Сегодня мне и в самом деле требовалось расслабиться…

Трехэтажный особняк с островерхой крышей ютился на узенькой улочке, примыкавшей к проспекту Святого Огюста. Когда-то на этом месте был небольшой сквер с чахлыми кленами, и старожилы относились к возведенному на его месте строению с плохо скрываемой неприязнью. Впрочем, тамошним обитателям не было до соседей никакого дела: были они все как один людьми, закаленными нападками едких театральных критиков, а потому давно уже не обращали внимания на пересуды и кривые взгляды толпы.

Особняк принадлежал королевской опере, и помимо директора, главного режиссера и дирижера нашлось там место и для примы, в гости к которой я и собирался сегодня заглянуть.

Проделать это в обход ночного сторожа было делом нехитрым. Сначала вскарабкался на одно из уцелевших при строительстве деревьев, оттуда перелез на забор, но во двор спрыгивать не стал, а лишь оглядел его и поднялся на карниз второго этажа. Богатая лепнина стен помогла не сверзиться вниз, и, цепляясь за нее озябшими пальцами, я перешел через угол на другую стену и пододвинулся к нужному окну.

А там — постучал.

Какое-то время ничего не происходило, потом темень комнаты развеяли отблески ночника и с той стороны стекла замаячил белый силуэт женской фигуры.

— Себастьян? — донесся удивленный возглас оперной примы.

Инга Лафо сдвинула шпингалеты, распахнула оконную раму и запустила меня внутрь.

— Ты с ума сошел! — рассмеялась она, быстро отступая назад. — Являться в такой час! А если бы я была не одна?

— Но ты ведь одна? — прошептал я, избавляясь от плаща.

— Одна, — подтвердила Инга и, подобрав подол ночной рубашки, выбежала из комнаты. — И совсем неодета!

— Может, оно и к лучшему? — усмехнулся я и кинул плащ на саквояж.

— Я все слышу! — донеслось из комнаты. — Сейчас переоденусь, а ты налей нам пока выпить.

— С превеликим удовольствием.

Избавившись от мокрых сапог, я прошел в гостиную, достал из бара бутылку мной же подаренного «Оражского розового» и наполнил два бокала.

В камине мягко мерцали уголья, ночник создавал таинственный полумрак и, когда Инга появилась из будуара в одном лишь прозрачном пеньюаре, я и думать забыл о недавней ссоре с Бертой. И про нее саму, честно говоря, тоже.

Слаб человек, ох, слаб…

— Инга! — улыбнулся я, протягивая приме бокал с вином. — И ты еще жаловалась, что неодета?

— Забудь. — Певица придвинулась ко мне, прижалась всем телом, поцеловала. Потом слегка отстранилась и вдруг попросила: — Пообещай мне одну вещь…

— Да?

— Если я попрошу, ты очень быстро оденешься и тихонько покинешь меня, как явился — через окно. Хорошо? — И она умоляюще заглянула мне в глаза.

— Твой новый ухажер большой ревнивец? — улыбнулся я, обнимая удивительно стройную для оперной певицы любовницу.

— Тебя же никогда нет рядом…

— И кто этот счастливчик?

— Прости, не могу сказать… — пролепетала Инга.

— А не особа ли это, часом, королевских кровей?

— Себастьян! — охнула певица. — Откуда ты знаешь?

— Знать — моя работа, — рассмеялся я и