Гай Кей - Львы Аль-Рассана

Джеана бет Исхак, дитя этого богатства, вошла в комнату своего отца, поставила свечу на стол и открыла ставни восточного окна. Она также распахнула окно, чтобы впустить в комнату вместе с мягким светом легкое дуновение вечернего ветра. Потом села на деревянный стул у стола, как делала это обычно.

Книга, которую она читала Исхаку — трактат Меровиуса о катаракте, — лежала открытой у ее локтя. Каждый вечер, в конце дневных трудов, она приходила в эту комнату и рассказывала отцу о пациентах, которых принимала, а потом читала вслух из той книги, которую изучала сама. Иногда приходили письма от коллег и друзей из других городов, из других стран. Сэр Реццони писал несколько раз в год из Сореники в Батиаре или из других мест, где он преподавал или работал. Джеана их тоже читала отцу.

Он никогда не отвечал. Он даже никогда не поворачивал к ней головы. Так было с той самой ночи, когда его искалечили. Она рассказывала ему о своем рабочем дне, читала письма, читала вслух книги. Целовала его в лоб, потом спускалась вниз к ужину. На это он тоже никогда не реагировал.

Велас относил еду в комнату Исхака. Отец никогда не покидал этой комнаты. Джеана знала, что, если его не заставят силой, он ее никогда не покинет. Когда-то его голос был низким и красивым, глаза ясными и голубыми, как река под солнцем, светлыми дверьми в серьезные глубины разума. Изящество своего ума и мастерство рук он без малейших колебаний дарил всем, кто просил или нуждался в них. Он был гордым без тщеславия, мудрым без пошлого остроумия, мужественным без бравады. Он стал пустой оболочкой, шелухой, слепым и немым отсутствием среди всех этих предметов в комнате без света.

«В каком-то смысле, — думала Джеана, глядя на отца и готовясь попрощаться, — отомстить, пусть и с опозданием, Альмалику Картадскому — это самый логичный из моих поступков».

Она заговорила:

— Сегодня базарный день. Ничего особенно сложного. Я как раз собиралась осмотреть рабочего каменоломни, у которого, кажется, была подагра, — если ты можешь в это поверить, — как меня вызвали к пациенту. Я бы не пошла, конечно, но это оказался Хусари ибн Муса — у него опять выходил камень, уже третий в этом году.

Фигура в глубоком кресле не шевелилась. Красивый седобородый профиль казался профилем скульптуры, а не человека.

— Пока я лечила его, — продолжала Джеана, — мы узнали нечто ужасное. Если ты прислушаешься, то сможешь услышать крики на улицах за стенами квартала. — Она часто прибегала к этому приему, пытаясь заставить его пользоваться слухом, пытаясь вытащить его из этой комнаты.

Никакого движения, никакого знака, что он знает о ее присутствии. Почти сердито Джеана сказала:

— По-видимому, Альмалик Картадский послал своего старшего сына и господина Аммара ибн Хайрана, для того чтобы сегодня освятить новое крыло замка. И они просто убили всех, кто был приглашен. Вот почему мы слышим шум на улицах. Сто сорок человек, отец. Альмалик отрубил им головы и выбросил тела в ров.

И тут, совершенно неожиданно, это произошло. Возможно, сыграл шутку свет, косыми лучами падавший сквозь тень, но ей показалось, что отец повернул голову в ее сторону, совсем чуть-чуть. «Кажется, я никогда раньше не произносила в его присутствии имя Альмалика», — внезапно подумала Джеана.

Она быстро продолжала:

— Хусари должен был оказаться в их числе, отец. Вот почему он сегодня утром хотел побыстрее вызвать меня. Он надеялся, что сможет явиться в замок. Теперь он — единственный, кто не был убит. И возможно, мувардийцы придут за ним. В город сегодня прибыло пятьсот новых воинов. Поэтому я распорядилась привести его сюда. Велас сейчас его доставит, замаскированного. Я спросила у мамы разрешения, — прибавила Джеана.

На этот раз никакой ошибки. Исхак заметно повернул голову к ней, словно помимо воли притянутый услышанным. Джеана почувствовала, что готова расплакаться. Она проглотила слюну, борясь со слезами.

— Хусари выглядит… другим, отец. Я его таким не знаю. Он спокоен, почти холоден. Он в гневе, отец. Он собирается сегодня ночью покинуть город. Ты знаешь, зачем? — Она рискнула задать вопрос и ждала, пока не увидела слабое, вопросительное движение его головы, а потом ответила: — Он сказал, что собирается уничтожить Картаду. — Она вытерла предательскую слезу. Четыре года она произносила в этой комнате монологи, а теперь, когда она собирается уйти, отец наконец-то показал, что заметил ее присутствие.

— Я решила уйти вместе с ним, — сказала Джеана.

Она наблюдала. Никакого движения, никакого знака. Но потом медленно его голова снова отвернулась в сторону, и она опять смотрела на профиль, который видела все эти годы. Она снова с трудом глотнула. Это тоже был ответ, в своем роде.

— Я не думаю, что останусь с ним, я даже не знаю, куда он собрался и каковы его планы. Но почему-то после сегодняшнего дня я просто не могу делать вид, будто ничего не произошло. Если Хусари мог решить бороться с Альмаликом, я тоже могу.

Вот. Она сказала это. Это произнесено. И произнеся это, Джеана обнаружила, что больше ничего не может добавить к сказанному. Она в конце концов заплакала и теперь вытирала слезы.

Джеана закрыла глаза, чувства захлестнули ее. До этого момента можно было делать вид, что она собирается предпринять не больше того, что много раз предпринимал ее отец: уехать из Фезаны, работать по контрактам и набираться опыта по всему миру. Если лекарь хотел заработать себе репутацию, так и полагалось поступать. Объявить месть правителю означало вступить на совершенно иной путь. И к тому же она женщина. Ее профессия могла обеспечить ей определенную степень безопасности и уважения, но Джеана раньше уже жила и училась за границей. Она знала разницу между путешествиями по миру Исхака и его дочери. Она четко сознавала, что может никогда не вернуться в эту комнату.

— Во-и Ве-а-ха о-бой.

Джеана широко распахнула глаза. То, что она увидела, ее ошеломило. Исхак повернулся в кресле и смотрел на нее. Его лицо исказилось от усилий, пустые глазницы уставились на то место, где она сидела, как ему было известно. Она резко поднесла ладони ко рту.

— Что? Папа, я не…

— Во-и Ве-ах-а!

Непонятные звуки были полны боли и нетерпения.

Джеана вскочила со стула и упала на колени на ковер у ног отца. Схватила его руку и впервые за четыре года почувствовала сильное ответное пожатие. Он крепко сжал ее пальцы.

— Прости меня, прости. Еще раз, я не понимаю! — Ее трясло, сердце ее разрывалось. Он пытался говорить членораздельно, все его тело корчилось от усилий и отчаяния.

— Ве-ах! Ве-ах! — Он отчаянно сжимал ее руки, заставляя понять, словно само напряжение могло сделать трагически изуродованные слова понятными.