Виктория Угрюмова - Все волки Канорры

Когда Галармон увидел знамя, созданное по его особому заказу, он временно приобрел такой же загадочный голубой оттенок в бурые пятнышки, хорошо еще под забралом не было видно, и поспешил лично возглавить отважный полк, чтобы разделить со старыми сослуживцами это тяжкое бремя.

Впрочем, следует отдать должное таланту кассарийских портных: флаг вызывал сходные чувства и у друзей, и у врагов, так что воевать под ним как раз оказалось выгодно. Многие воины при виде его застывали на месте, как вкопанные, силясь понять, что за зрелище предстало их глазам, и пропускали удары; кто-то более нервный или имеющий склонность к изящным искусствам просто пускался наутек, желая оказаться подальше. И даже амазонки не рискнули прокомментировать неистовую атаку рыцарей Шэнна, когда они лавиной скатились с Харагримских холмов и на всем скаку врубились во фланг вражеских войск. Воинственным девам было в чем упрекнуть неуклюжих и несообразительных мужчин, но тут имелось серьезное оправдание, и женское сострадание возобладало над объективностью.

Что амазонки — даже полтораста минотавров, которые отвлекали косматоса и хряков от остальных союзников на крутых обрывах Шунашхе, смотрели на атакующих шэннанзинцев со сдержанным сочувствием и уважением: не всякому по плечу высоко держать такое знамя.

Раз уж мы заговорили о косматосе, поспешим успокоить его взволнованных поклонников и обеспокоенных членов Общества защиты редких и исчезающих монстров: зверек чувствовал себя сносно. Конечно, его немного разочаровало, что в отличие от обожаемого Такангора, его рогатые сородичи не проявляли такой же симпатии, ничем не угощали, и держали себя сдержанно, если не сказать — холодно. Но косматос не унывал. Время от времени, сотрясая равнину и распугивая латников, он прокладывал себе путь сквозь ряды сражающихся — проверить, как там Такангор. И, получив новую порцию ласк и пару хрустиков, бежал обратно, резвиться среди воинов — в Аду его с детства натаскивали на таких вот существ. Когда он увидел Батаара, то тоже ринулся его терзать, дробить, колоть и резать, одним словом, косматить, но не успел — как мы уже говорили, в этом случае конкуренция была очень высока, и больше всего повезло тем, кто оказался ближе к месту действия. Батаар исчез, и разочарованный косматос принялся искать себе жертву по душе.

* * *

Самобичевание — штука полезная, но долго предаваться ему не стоит, пропустишь что-нибудь увлекательное, любит говаривать доктор Дотт, и тогда останешься без нового повода для самобичевания.

Если бы Килгаллену строго указали на то, что вот Дотт говорит, а вы не слушаете, он бы резонно возразил, что у достойного привидения было на пару веков больше времени для осмысления накопленного опыта, а он постигал все по ходу, так сказать, боевых действий. В битве, особенно с участием потусторонних сил, напомнил бы он, есть один существенный недостаток: она хоть и предоставляет неограниченное количество опыта за весьма короткий срок, однако не создает нормальных условий для его усвоения — шут там, гам, крики, звон оружия, дудение какое-то, грохот, ржание, в общем, то да се. И мы не сможем ему возразить. Особенно, учитывая, что под «то да се» сдержанный монарх Гриома подразумевал как раз совокупность иных звуков и визуальных впечатлений, которые создавали демоны и монстры. А это не опишешь даже такими словами, как громоподобный рев, грохот, дикий визг, утробное рычание, скрежет …нет, никакими не опишешь.

Победа проистекает из опыта, а опыт из поражений

Лао Цзы

Как и любой другой на его месте, Килгаллен имел полное право потратить минуту-другую на то, чтобы обругать себя за недальновидность и посожалеть о содеянном. Гораздо быстрее, чем кто бы то ни было на его месте, он взял себя в руки и собрался предложить венценосным союзникам ехать к Нилоне — причем, именно ехать, а не скакать во весь опор, по возможности, не создавая паники, и там укрыться за неприступными стенами. План этот в целом был очень хорош. Но, как и прочие планы, составленные на этот день завоевателями, он имел одно слабое место: он не учитывал Такангора.

Задолго до военного совета, как только прояснились детали вторжения и стало очевидно, что Люфгорн заодно с врагами, Юлейн и Галармон, не жалея красок, описали генералу скверный характер князя Торентуса и фортификацию Нилоны, и особенно подробно остановились на ее воротах.

Надо полагать, у каждого есть предмет тайной гордости: у Мумезы — Намора, у Гризольды — трубка, у Борзотара — набор для резьбы по камню, у троглодитов — талант к волшебным певам и разведению грибов. У жителей Нилоны это были крепостные ворота.

Относительно их происхождения существовало несколько одинаково невероятных версий. Самой популярной в Тиронге была легенда, гласившая, что эти ворота были украдены троллями в горном замке одного из древних богов Пальп, и преподнесены в дар Гахагунам в обмен на полный склад эля.

Как и неоднократно воспетые нами двери в кабинет Зелга, эти ворота исторически считались несокрушимыми. Еще не создали тарана, чтобы их разбить, и лестницы, чтобы их преодолеть. Узкий подвесной мост через бурную Шунашхе был единственной дорогой, ведущей к ним, и враги не имели возможности их обойти. Кто бы он ни был, враг должен был атаковать неприступные ворота в лоб, под непрерывным обстрелом из трех огромных надвратных башен; и терпеть такие неудобства, как льющаяся с небес расплавленная смола и олово, огненные стрелы и горящие соломенные шары, падающие на голову бревна, утыканные заостренными колышками, и еще кучу всяких приспособлений, созданных специально для того, чтобы отравлять жизнь несимпатичному ближнему своему.

Король и генерал наперебой объясняли минотавру, что в лице ворот он столкнется с непреодолимым препятствием. На что Такангор, успокаивающе шевелил ушами и сообщал, что он все понял, и раз препятствие действительно такое непреодолимое, его следует устранить, чем он и займется в надлежащее время.

Рискнем сказать, что в определенном смысле сильнее та вера, которая постоянно подтверждается фактами. Такангор столько раз являл своим друзьям чудо, что они с легкостью поверили, что он сотворит его и на сей раз. И желали занять лучшие места в партере, когда начнется это представление. Однако даже для них, знавших почти наверняка, что с воротами Нилоны должно что-то произойти, происшедшее стало настоящим сюрпризом. Вообразите же себе, какие глаза были у Тукумоса, Ройгенона, Килгаллена и — особенно! — у Люфгорна, когда, обратив свои взоры на спасительную гавань, они обнаружили, что она больше не спасительная. В смысле — гавань на месте, а ворот — нет. Зато есть большое народное волнение и широкое общественное недоумение, выражавшееся в том, что сотни крохотных человеческих фигурок в отчаянии метались по зубчатым стенам крепости и, судя по всему, самозабвенно голосили. Но ветер доносил только обрывки их воплей, остальное перекрывал грохот сражения.