Марк Вернхэм - Мертвые не молчат

— Это правда, Барбара, — говорю я и слышу, как из-за стены ослепительного света раздается еще пара тихих смешков и пара покашливаний. Я смотрю в зал, который для меня как черное пятно из-за света прожекторов, зрители начинают бормотать, и их бормотание очень похоже на шум ветра, который постепенно усиливается. У меня внутри тоже начинают усиливаться похожие звуки. Я все еще не могу до конца контролировать бурчащие внутренности ММ, и теперь они начинают реагировать на все это нервное напряжение, которое я испытываю из-за того, что меня в прямом эфире показывают по телевизору.

— И как этот дар проявляется? Как он действует? — спрашивает Барб, игнорируя тихое, но явно становящееся все громче бормотание в зале.

— Он проявляется так, что мне в голове видятся и слышатся такие вещи, которые никто больше не слышит. Я вроде как вижу, что к чему, — отвечаю я.

— И сколько вам было лет, когда вы впервые осознали, что обладаете этим даром? — спрашивает Барб.

— Впервые я осознал, что обладаю этим даром, — отвечаю я, повторяя слова вопроса, как и учил меня Дэвлин, если я не уверен в том, как отвечать, — когда мне было двенадцать лет. — Потом я вспоминаю, что Дэвлин велел мне как можно чаще называть ее по имени, поэтому я снова добавляю: — Барбара.

Но она в этот момент как раз собиралась что-то сказать, и ее рот был уже открыт… А из-за всех этих газовых проблем, зреющих у меня внутри, я рыгнул, и это слово выскочило вместе с воздухом. Бедняга Барб. Она не смогла удержаться. Она отреагировала на этот выброс воздуха — совсем немного, но этого хватило, чтобы зрители начали еще больше хихикать и даже пугаться. Они тоже слышали, как я рыгнул. Тут я чувствую, как у меня по лицу начинает течь пот и собираться под носом. Я пытаюсь улыбнуться, как бы говоря, что все в порядке. Но, кажется, это было больше похоже на ухмылку сумасшедшего или на улыбку старого, выжившего из ума алкаша, который вот-вот обмочит штаны. По виду Барб становится ясно, что она хочет как можно быстрее от меня избавиться. Поэтому она сразу переходит к делу:

— Нам уже говорили, что вы — действительно нечто особенное, когда находитесь в форме. Но, очевидно, многие люди не верят ни одному слову из рассказов о вас. — Она бросает взгляд на зрителей и слегка им улыбается. И они начинают хихикать и бормотать еще громче, но на этот раз в их бормотании слышится радость, потому что Барб взяла все под контроль. — Это до некоторой степени очень уж похоже на старую глупую забаву Викторианской эпохи — спиритические сеансы и эманации медиумов, — говорит она. — Вы можете убедить нас здесь и сейчас, в прямом эфире, что вы действительно способны контактировать с усопшими и что они говорят вам то, о чем мы не знаем? Вы проведете для нас демонстрацию своего дара? — При этих словах на лице Барб появляется веселое, немного лукавое выражение, будто она прекрасно знает, что я опозорюсь перед всеми ее зрителями, которые сейчас все ждут, чтобы ММ засуетился и покраснел из-за его дурацкой веры в то, что он может разговаривать с мертвыми.

— Да, Барб, буду очень рад сделать это, — еще одно выражение, которое мне велел говорить Дэвлин. Но я не знаю, о чем я буду говорить дальше, пока слова не вылетают будто сами собой: — Есть один человек. Он управляет очень крупной компанией. И последнее время он очень много лжет. Но скоро все накроется медным тазом.

— О, да бросьте вы! — восклицает Барб, почти смеясь, что заставляет зрителей расхохотаться в полную силу. — Не такое уж это большое прозрение. Подобное можно сказать о ком угодно!

Я продолжаю говорить, игнорирую смех и перешептывания зрителей, типа: «Этот Мартин Мартин — просто придурок». В своей голове я вижу этого человека, о котором говорю. Я, черт возьми, прекрасно его вижу! Он бокалами пьет какую-то выпивку золотого цвета и рыгает после каждого глотка. Его выпивка такая же крепкая, как та, которую я пил с бродягой-рыбаком, кормившим меня угрями. Этот человек пьян, зол, и он в отчаянии. Он знает, что не может предотвратить то, что неизбежно произойдет. Его вот-вот уличат во лжи. Он и все его дружки — лживые и продажные боссы и политики — все они врали до синевы, чтобы эта огромная компания могла держаться на плаву, в то время как на самом деле у нее не было ни идей, ни денег и она давно, по сути, к черту обанкротилась. Этот человек сидит в автомобиле — большом, с кожаными сиденьями, очень дорогом — и пьет свою дерущую горло выпивку. Автомобиль стоит высоко в горах, на какой-то дороге, где вокруг ничего нет. Ни фонарей, ни других машин — только овцы, трава и темнота. Единственный свет — это голубое, призрачное мерцание приборной панели самого автомобиля. Этот человек далеко от Лондона, далеко от любого города. Это пустынное место с огромными озерами. Человек плачет и бьется головой о руль. Из динамиков в авто льется музыка — огромный оркестр играет мрачную музыку, которая прекрасно подходит ко всем этим милям и милям гор и всклокоченным кустарникам, цепляющимся за землю. Из приоткрытого окна авто торчит какая-то трубка, обернутая клейкой лентой, чтобы внутрь не проходил воздух. Эта трубка, как змея, вьется из окна и тянется к заднему бамперу большого шикарного авто. Ее конец вставлен в выхлопную трубу. Двигатель авто работает. Имя этого человека…

Я поднимаю глаза на Барб. Она испуганно смотрит на меня. Вероятно, все это я говорил вслух. В студии теперь тишина, такая же тишина, как в тех горах, где находится этот человек, где он сейчас себя убивает.

— Его зовут Биллингс. Стивен Биллингс. Сэр Стивен Биллингс, — говорю я.

У Барб такой вид, будто ей влепили пощечину. Ее рот открывается и закрывается, но слова из него не идут.

— А вот еще, — говорю я. И на этот раз я выпаливаю все сразу. — Эта маленькая девочка, которая пропала…

— Нет, — произносит Барб медленно, будто видит страшный сон, который невозможно остановить. И она права — ничто не может остановить происходящее. Это уже происходит, и происходит на самом деле. И как только это начало происходить, это уже произошло.

— Она мертва. Ее убил мужчина. Артур Пенруди. Его адрес: Лондон, район Некингер, Пилмер-Хаус, тридцать восемь. Она все еще там. Он все еще там.

Я вижу этого Пенруди в его крохотной лачуге. Трещины на стеклах окон и шторы, не раскрывавшиеся годами. Грязный, мерзкий человек. В его голове какая-то гребаная неразбериха, как яичница-болтунья, какая-то мешанина из снов и реальности, разницы между которыми он не видит. Сейчас он сидит и смотрит телевизор, но не эту программу, где ММ говорит всем, что он убил маленькую девочку. Но даже если бы он и смотрел сейчас шоу Барб, то все равно бы этого не заметил, потому что его мозг — это каша и какие-то постоянные крики, от которых он страдает с тех пор, как его еще совсем ребенком изнасиловал мужчина вскоре после большой войны, той самой войны, на которой Джексон проломил лопатой череп Эмилю.