Провинциальный шпион - Евгений Васильевич Шалашов
— Ой, Ниночка приехала! — объявила старушка. — Здравствуй, внученька. Ты что же, стало быть, родителей проведать…- она сделала выразительную паузу и пристально посмотрела на меня, — али как?
Нина скороговоркой произнесла:
— Здрась, баба Шура!
И покраснела. Явно ей эта встреча была не нужна. А бабка не особенно её и слушала, потому как заговорила сама:
— Ну да, ну да! Теперь ведь вот так-то молодёжь поступает, да-а… а раньше, бывало, у тятеньки спросить боишься к подружкам сбегать, не то, что кавалера привесть.
Какая проницательная старушка попалась. Ничего не говоря, Нина потащила меня прочь от зловредной бабки, а сзади доносились невнятные слова, перемежающиеся с шарканьем лопаты, что-то про порядки, про «нельзя», про тятеньку, который мог и вожжами…
Нина повернула ко мне раскрасневшееся лицо:
— Говорила я, врозь надо было. Это соседка наша, она же родственница, уж не знаю кем и приходится. У нас здесь раньше через дом все родственники были. Теперь…
Нина не договорила, что значит это её «теперь», но и так было понятно. Баба Шура обета молчания не давала. Настроение у моей невесты рухнуло в один миг. Строит, наверное, всякие ужасные картины в своей красивой головке. Хотя, какие тут ужасы могут быть? Я же не по-воровски, я — вот он, весь тут. Прошу выдать невесту, как положено… И бабе Шуре могу хоть сейчас доложить.
А неправильное настроение надо перебивать. Я приобнял Нину… То есть я хотел приобнять. Ничего не получилось. Усугублять ситуацию на глазах вредной бабы Шуры Нина не хотела. Ну, что ж…
— Пойдём уже… Осталось-то всего пара шагов, — сказал я.
И мы пошли.
Я осмотрелся. За ближайшими деревенскими домами торчали новенькие пятиэтажки, а сразу за ними — высоченные сосны. И никакого диссонанса от такого смешения архитектурно-природных стилей. При этом деревенское вовсе не торопилось отступать в безвестность. Я в дальнейшей своей жизни неоднократно наблюдал такую картину: на каждой лестничной площадке стоят перед дверями табуны обуви жильцов — явление, совершенно невозможное в городе. А около дома — разбитые грядки и даже парнички, а то и вовсе картошка посажена. Ну и, конечно, бельё на верёвках — как же без этого?
Первые минуты нашего прихода прошли в обычной для таких случаев толчее и суете. Тут и радостные возгласы, и мимолётные настороженные взгляды — каков ты, избранник нашей дочери? Первое впечатление, говорят, самое верное. Рук почему-то стало слишком много, и они не слушаются, и деть их некуда, и язык становится неповоротливым. Поди ж ты, и меня забрала общая нервозность. Наконец, расселись чинно в горнице.
— Мама, папа, это вот Лёша… Алексей…Воронцов… Вот…
Это Нина представляет меня. Второй раз, между прочим.
— Да, здравствуйте… Да, я Алексей Воронцов… Из Череповца… из милиции (господи, что я несу!).
— Да-да, очень приятно… Конечно…Да…Добро пожаловать…
Мы бы, наверное, ещё долго упражнялись в косноязычии. Все вместе. Но тут на середину комнаты вышел Царь. Если бы это происходило в какие-то будущие времена, я бы решил, что это мейн-кун. Но это был обычный «сибиряк», огромный, пепельно-серый котяра. Сразу стало понятно, кто в доме хозяин. Кот позволил присутствующей челяди налюбоваться собой, потом вдруг рухнул на пол, изогнулся и задрал заднюю лапу высоко к потолку, как делают все коты, когда собираются заняться именно этим.
Первой сконфузилась Анна Ивановна:
— Фу-у! Фимка, ты что же себе позволяешь, да ещё при гостях.
— Это наш Ефим Патрикеевич, — представила мне нахала Нина.
Ну, конечно, как ещё могут звать кота в учительской семье? Фимка, между тем, получив порцию критики, отказался от задуманного и уверенно направился ко мне. Понюхал мою ногу, а потом без всяких дополнительных сигналов легко взлетел ко мне на колени, тут же удобно устроился и приказал гладить себя, поднырнув лобастой башкой под мою руку.
И всё! Напряжения как не бывало!
А ведь кот где попало не ляжет — примерно такой мыслью одновременно поделились мы друг с другом.
Я улыбался своим будущим родственникам — Николаю Васильевичу и Анне Ивановне, делая вид, что впервые их вижу. Они тоже улыбались. В первой моей жизни, как помнится, поначалу у родителей Нины будет настороженное отношение ко мне — и как к потенциальному зятю, отбирающему у них любимую дочку, и как к милиционеру, существу непонятному и потому опасному, но все потихонечку утрясется. И с тестем мы подружимся на почве любви к истории, и с тещей поладим. А как же со мной, таким замечательным парнем, да не поладить? Теперь осталось не подкачать и в этот раз.
Книга в подарок, да ещё какая, пришлась по сердцу учителю истории, но из-за своей интеллигентности он поначалу стеснялся принять её. Пытался отнекиваться, сетовал, что отдарить ему нечем. Зато потом, когда мы сидели за столом, нам было о чем поговорить. Беседовали, разумеется, о реформах Петра. Конечно, больше говорил Николай Васильевич, а я так, поддакивал, имитируя глубокое знание предмета. Не стал вносить сумбур в рассуждения будущего тестя — дескать, есть некоторые историки, считающие, что реформы Петра были нужны, только проводить их следовало не так жестоко. Мол, Россия и без того, чтобы по милости императора становиться «на дыбы», достигла бы высокого уровня развития, и прочее. Историки эти появятся еще не скоро, в девяностые годы, а рассуждать — «что бы было, если бы было» абсолютно ненаучно, потому как история сослагательного наклонения не имеет.
Мой будущий тесть так увлекся разговором, что не давал супруге и слова вставить. А будущую тещу интересовало, где живут мои родители и кем работают? В принципе — по социальному происхождению мы друг дружке подходили (мои родители из сельской интеллигенции, Полетаевы — из городской, или поселковой), но в общем и целом — мы из советской интеллигенции.
Дочка улыбалась, поглядывая на довольного отца — все-таки, историкам не часто попадаются хорошие собеседники. А хороший собеседник, это тот, который тебя слушает и говорит мало.
В этот вечер я избавил родителей от главного разговора, не стал падать на колени с главной просьбой — сделать мне счастье (фу, как выспренно!), то есть выдать за меня своё сокровище. А то ведь вполне резонно получить ответ примерно такой: ну что вы, молодой человек, мы слишком мало вас знаем, всего пятнадцать минут. Вот годик-другой поженихайтесь, а там и видно будет. И что