Полярное нигде. Таверна воспоминаний - Владимир Евгеньевич Лазовик

– Ты голодна? – спросил он так, словно обращался к ребенку.

Девушка перевела взгляд с огня на еду. Снова пауза – гостья прислушивалась к себе. «Еда», – наконец произнесла она, словно пробуя слово. Затем посмотрела на Сайласа, и в ее глазах впервые промелькнуло что-то похожее на понимание. Она кивнула.

– Да. Можно поесть.

И потянулась к дощечке. В движениях девушки не было ни жадности оголодавшего путника, ни изящества знатной дамы. Она ела с аккуратностью и сосредоточенностью исследователя. Взяла ломтик хлеба, поднесла к лицу, понюхала. Затем откусила маленький кусочек и долго, вдумчиво жевала, словно пытаясь расшифровать его вкус. Потом так же поступила с сыром и колбасой. Ее брови сошлись на переносице, когда она пыталась осмыслить соленое, копченое, кисловатое. Она запивала ломтики молоком, делая маленькие, осторожные глотки.

Сайлас молча наблюдал за этой сценой. За тем, как существо без прошлого впервые познает мир через самые базовые ощущения. И он понял, что стоит перед выбором. Что делать с абсолютной пустотой? Можно ли просто накормить гостью, согреть и выставить за дверь, обратно в ничто, из которого она пришла? Или… или эта пустота – не проклятие, а возможность? Чистый холст, на котором получится что-нибудь нарисовать.

Девушка доела последний кусочек хлеба и допила молоко. Она аккуратно поставила пустую кружку на стол и сложила руки на коленях. Насыщение принесло ей какую-то новую степень осознанности. Взгляд стал чуть более сфокусированным, она теперь не просто смотрела, а разглядывала.

Сайлас подошел и молча забрал дощечку и кружку. Отнес их на кухню, но тут же вернулся. Встал напротив гостьи, скрестив могучие руки, и долго, очень долго смотрел на нее, на это чудо, на этот парадокс, сидящий за его столом. Мозг, привыкший к четкой системе «воспоминание за еду», работал вхолостую, пытаясь найти для произошедшего категорию.

– Это… – начал Сайлас хрипло. – Такая вещь… для меня нова.

Он произнес это с выражением – нова, – посмотрел на гостью, и слово вдруг соотнеслось с ней, как будто всегда ей и принадлежало.

– Так и буду тебя звать. Нова, – добавил он увереннее и указал на нее крупным пальцем. – Ударение на «а». Нова. Просто… на первое время так. Хорошо?

Девушка слушала, чуть склонив голову набок. Затем повторила, и ее голос был подобен перезвону льдинок: «Нова…» Она замолчала, словно прислушиваясь к звуку собственного имени, первому звуку, который был связан с ней. Затем на ее лице отразилось слабое подобие улыбки.

– Хорошо. Нова. Красиво.

И это бесхитростное одобрение сломало что-то в Сайласе. Вся его напускная суровость, вся его монументальная уверенность, весь его многолетний, выстроенный покой – все это треснуло. Он, познавший немало горьких и страшных воспоминаний, вдруг почувствовал, как земля уходит из-под ног.

Сайлас отошел от стола, сделал пару шагов к длинной скамье, что стояла у стены, и рухнул на нее. Доски жалобно скрипнули. Его усы, обычно торчавшие в стороны и воплощавшие невозмутимость, казались теперь обвисшими. Он уронил голову на руки, и широкие плечи поникли.

Он не смотрел на Нову. Он смотрел в темноту ладоней, в темноту мыслей. И сквозь треск огня в очаге в его голове бился один-единственный, тяжелый, как молот, вопрос. «Что же мне с тобой делать?..»

Мир сжался до размеров стола, за которым они сидели. Огонь в очаге продолжал свой тихий, сытый танец, тени лениво ползли по стенам, но Сайлас ничего этого не замечал. Его вселенная сузилась до лица напротив – лица девушки, которую он назвал Новой.

Он все еще оставался на скамье, локти упирались в колени, а сплетенные пальцы поддерживали подбородок. Его глаза, обычно ясные и спокойные, как гладь лесного озера в безветрие, стали мутными. В них плескались растерянность и тень страха. Но не за себя. Это был страх творца перед девственно-чистым холстом, страх садовника перед невозделанным клочком земли. Страх ответственности.

Что делать?

Отправить Нову обратно, за дверь? Но куда? В белую пустоту, из которой она явилась? Обречь на гибель от холода, который она, по какому-то чуду, не чувствовала только что? Это было немыслимо. И противоречило кодексу его заведения: давать приют потерянным. А кто мог быть более потерянным, чем она?

Оставить здесь? Но кем? Как гостью, которая не может заплатить? Как прислугу, которая не знает, что такое работа? Как… дочь? Это слово пронеслось в его сознании и обожгло холодом. Он бежал от привязанностей, закрылся в убежище на краю мира, чтобы быть Хранителем чужих чувств, а не слугой своих собственных. Он поднял на Нову глаза.

Она сидела прямо, как прилежная ученица, положив ладони на колени. Не ерзала, не выказывала нетерпения или скуки. Она просто наблюдала. Ее огромные пустые глаза, в которых отражался медовый свет лампы, были прикованы к его лицу. Нова следила за каждым его микродвижением, за тем, как хмурятся брови, как подрагивают усы. А потом она моргнула. Медленно, плавно. Раз. Два. Ее длинные ресницы опустились и поднялись, как крылья бабочки. Это выражение было гораздо понятнее слов.

Она ждала. Ждала от него сигнала. Инструкции. Слова. Он был для нее единственной точкой отсчета в этом непонятном мире. Он дал ей еду, он дал ей имя. Теперь она ждала, что он даст ей смысл. Сайлас почувствовал, как тяжесть ее ожидания давит ему на плечи. Это была ответственность иного порядка, нежели та, что он испытывал, имея дело с обычными посетителями. Те приходили со своими историями, с уже сформированными душами. Ему нужно было лишь что-то отнять или добавить, подправить, подлечить. А здесь… здесь нечего было лечить. Здесь нужно было создавать с нуля.

Он медленно выпрямился, похрустел костяшками, потянулся. Снова стал тем самым могучим Сайласом. Решение еще не появилось, но ступор прошел. Нужно было действовать, делать хоть что-то. Он встал, подошел к Нове и, помедлив мгновение, протянул огромную, как лопата, руку.

– Пойдем, – сказал он. – Я покажу тебе твою комнату.

Нова посмотрела на его ладонь, затем на лицо. Она не знала этот жест. Но уловила интонацию. Поэтому повторила за Сайласом. Ее пальцы были тонкими и прохладными, как сосульки, – и казались хрупкими в его горячей, мозолистой руке. Это прикосновение было первым