Криминалист 12 - Алим Онербекович Тыналин

Он посмотрел на меня одним глазом.

— Винсент Кастелло? — спросил я.

Он попытался что-то сказать, но вышел хрип.

— Я специальный агент Митчелл, Федеральное бюро расследований. Вы под нашей защитой. Все закончилось.

Кастелло закрыл глаз и заплакал. Плакал он молча, лежа на боку, не издавая ни звука, у него дергались плечи.

Я снял пиджак и накрыл ему ноги, потому что человека в таком состоянии в первую очередь бьет озноб.

— Дэвенпорт, воды. И фонарь сюда.

Потом я поднялся и осмотрел цех.

Двое убитых, тот, что у котельной и которого достал дробовик. Сваленный Мэрфи во дворе, оказался ранен в бедро и лежал живой.

Стрелка у штабелей мы откапывали из досок вчетвером двадцать минут, у него сломались обе ноги ниже колена, но он был в сознании и матерился. Третий сидел в наручниках у ворот с разбитым лицом.

Шестого, того самого, на мотоцикле, взяли люди шерифа на съезде с Двести седьмой. Он услышал стрельбу и поехал прямо на них.

Из наших не пострадал никто, если не считать сломанного носа Дэвенпорта. Я сел на рольганг и достал блокнот. Но писать не смог, руки тряслись так, что перо рвало бумагу.

Я подождал минуту, потом еще одну, посмотрел на часы и пошел искать рацию, чтобы доложить Томпсону.

Врач приехал в четверть первого, из больницы в Марионе.

Осмотр он делал в машине скорой помощи, стоявшей у сушильных сараев, при свете плафона и лампы на аккумуляторе.

Заключение получилось такое. Переломов нет. Правая скула и глазница сильно ушиблены, глаз затек полностью.

На спине и по ребрам множественные гематомы, поставленные, судя по форме, не кулаком, а чем-то плоским и узким. Три ногтя на левой руке отсутствуют. Обезвоживание и переохлаждение второй степени, человека трое суток держали на бетонном полу без обуви.

— Он трое суток не пил? — спросил я.

— Пил, — сказал врач. — Немного и не всегда. Так делают нарочно. Обезвоженный человек хуже соображает и легче ломается.

Кастелло сидел на носилках, завернутый в два одеяла, с кружкой сладкого чая в обеих руках. Пальцы у него дрожали, он придерживал кружку двумя ладонями, как ребенок.

Я сел напротив на откидное сиденье и минут пять просто молчал.

Я делал это сознательно. Человек в таком состоянии сам начинает говорить, если его не торопить, то, что он скажет первым, обычно и есть главное.

— Они бы меня сожгли заживо, — сказал Кастелло.

— Канистра стояла у котельной, — подтвердил я. — Я ее видел.

— Я слышал, как они об этом говорили. — Он глотнул чаю. — Час назад. Один сказал, что бумаги надо сжечь вместе со мной, чтобы никто не разобрался, что там было.

— Мистер Кастелло, — сказал я. — Я обязан кое-что произнести вслух, прежде чем вы скажете еще хоть слово.

Я достал карточку и зачитал ему права по тексту, включая право на адвоката и право молчать. С апреля шестьдесят шестого года это делается всегда и без исключений, а с человеком, который может стать свидетелем обвинения, тем более. Любая небрежность на этом этапе через год развалит дело в суде.

— Вы поняли ваши права?

— Понял.

— Вы желаете говорить со мной сейчас или дождетесь адвоката?

Кастелло усмехнулся разбитыми губами.

— Мой адвокат, — сказал он, — работает на Фрэнка Такера. Он приезжал ко мне в Марион в марте. Знаете, что он мне советовал? Терпеть и молчать, потому что организация обо мне позаботится.

Он поставил кружку на колено.

— Организация обо мне позаботилась. Я хочу поговорить об этом с вами, сейчас же.

Я записал этот отказ дословно и попросил его расписаться. Он расписался левой рукой, потому что правая не сгибалась.

Разговор мы вели два часа.

Не на лесопилке, там работали фотограф и коронер, слишком шумно. Мы перебрались в машину шерифа, потом, к двум ночи, во временное помещение в Карбондейле. Комната в здании федерального суда, стол, четыре стула и магнитофон на катушках, взятый из представительства.

Присутствовали я и Прайс. Все записи я делал на магнитофон, параллельно писал на бумагу.

Первый час Кастелло рассказывал про побег, его рассказ сошелся с тем, что я нашел в камере, вплоть до мелочей.

Панель ему обещали еще в феврале. Инструкция передавалась устно, через человека, работавшего в хозяйственной части.

Сдвинуть блок вбок, а не на себя, пролезть в нишу и дальше не двигаться, пока не позовут. Он не знал про болты, пленку и решетку в трубе. Ему сказали дату и что все будет открыто, так все действительно и оказалось.

— Я думал, меня вытаскивают, — сказал он. — Три месяца так думал. Знаете, о чем я думал в трубе, когда полз на четвереньках по воде? Я думал, что Фрэнк меня не бросил.

— Когда вы все поняли?

— В кузове, — ответил Кастелло. — Мне связали руки, а я спросил, зачем. Мне ответили так надо, потерпи. Тогда я еще не понял, только начал подозревать. Понял утром, когда меня посадили на пол и первый вопрос оказался не как ты, а что ты сказал федералам.

Второй час беседы уже про Такера. Кастелло говорил охотно и подробно, потому что месть развязывает язык лучше любой сделки.

Он назвал шесть фамилий, четыре адреса, две конторы и один банк в Уилмингтоне, штат Делавэр. Назвал схему расчетов, наличные поступают в транспортную контору как выручка за перевозки, оформляются накладными на несуществующие рейсы, а дальше уходят на счета трех подставных фирм.

Я записывал и не перебивал.

Перебил только один раз, когда он сказал вещь, ради которой я и сидел там в три часа ночи.

— Фрэнк не сам это придумал, — сказал Кастелло. — Ни Марион, ни то нападение на вас под Вашингтоном.

Я поднял голову.

— Про это расскажите подробнее.

— Про Вашингтон я знаю то, что мне рассказывал Фрэнк, когда пришел заказ. — Кастелло помолчал. — Он тогда был доволен. Он сказал, что это работа, за которую платят вдвое против обычного, причем вперед.

— Как он получил это задание? Он видел заказчика?

— Ни разу.

Я отложил ручку и выключил магнитофон.

— Мистер Кастелло, теперь слушайте меня внимательно. Мне нужно все, что вы помните про этого человека. Не