Мертвые смотрят вверх - Дана Арнаутова

– Ничего страшного, папа, – мягко сказал он и осторожно взял отца за руку. Тонкую, почти прозрачную руку с выступающими синими венами и старческими пятнами. Такую холодную. – Не страшно, правда. Я просто хотел навестить тебя. Посмотреть, как ты себя чувствуешь. Поговорить.

– Это очень мило с вашей стороны, – ответил отец и слегка неуверенно сжал его пальцы в ответ, благодарно улыбаясь. – Вы, должно быть, очень добрый молодой человек. Знаете… у вас такое знакомое лицо. Будто я вас где-то видел. Давно-давно. Когда-то в прошлом.

«Ты видел меня каждый день моей жизни! – хотелось закричать Джувону во весь голос. – Ты был рядом со мной всегда, когда мне было страшно, когда я болел ветрянкой и ты читал мне вслух всю ночь, когда у меня сломалась первая любовь и ты не знал, что сказать, но просто сидел рядом. Ты учил меня кататься на велосипеде в парке Еыйдо, бежал рядом, держа за седло, а потом отпустил, и я поехал сам. Ты приходил на абсолютно все мои школьные концерты, даже когда я ужасно фальшиво пел и забывал слова. Ты гордился мной, даже если мне казалось, что гордиться нечем. Ты…»

Но он только молча кивнул, сжимая тонкие холодные пальцы:

– Да, папа. Мы знакомы очень давно. С момента, как я родился.

Они сидели в тишине несколько минут. Отец смотрел в окно на парк, где редкие посетители гуляли по дорожкам. Джувон держал его за руку и изо всех сил пытался не плакать прямо здесь, в этой больничной палате, пропахшей антисептиком и безнадежностью. Из коридора доносились звуки жизни в клинике: неторопливые шаги, приглушенные голоса медсестер, чей-то далекий смех и звон посуды из столовой.

– Знаете, – вдруг тихо сказал отец, не отрывая взгляда от окна, и его голос стал немного другим, более задумчивым, – я иногда вспоминаю одного мальчика. Совсем маленького. Ему было… сколько? Пять? Шесть лет? Он очень любил сладкое. Особенно хотток. Знаете, что это такое? Такие блинчики с орехами, медом и корицей внутри. Мы покупали их на рынке по воскресеньям. Он весь измазывался медом с головы до ног, но был так счастлив. И так заразительно смеялся.

Джувон замер. Сердце бешено и болезненно заколотилось в груди. Дыхание перехватило, что ни вдохнуть, ни выдохнуть.

– Я помню, папа, – прошептал он предательски дрогнувшим голосом. – Я очень… очень хорошо помню. Ты всегда покупал мне хотток по воскресеньям. На рынке в Кванчжане. И ты говорил, что если съесть их, пока они горячие, то обязательно будет счастливый день.

Отец слабо и немного неуверенно улыбнулся. Впервые за весь визит – по-настоящему и тепло.

– Да… Кванчжан… замечательный рынок был. Такой шумный и живой. Мы с… – Он запнулся, пытаясь ухватить ускользающую мысль. – С кем мы туда ходили? С сыном, да? У меня ведь был сын? Маленький мальчик. Где он сейчас? Вырос уже, наверное?

– Я здесь, папа. – Джувон крепче сжал его руку, уже совершенно не сдерживая слез, которые текли по щекам. – Я здесь, совсем рядом с тобой. Тот мальчик – это я. Я вырос. Мне уже двадцать семь, но я все еще люблю хотток. И все еще помню те воскресенья.

Однако отец уже не слушал. Нет, не слышал. Взгляд снова стал рассеянным и отсутствующим. Он смотрел в окно, но ничего не видел. Момент связи с прошлым прошел, как проходят все хорошие моменты. Проходят слишком быстро. Окно в прошлое захлопнулось, и между ними снова легла стена забвения.

Джувон сидел еще минут двадцать, держа отца за руку. Рассказывал о своей работе, о Геджине, о том, что посадили магнолии. Не упоминал духов и колодцы – это было бы слишком. Просто говорил, надеясь, что хоть что-то да дойдет.

Но отец только кивал время от времени, вежливо, как кивают незнакомому человеку, который зашел поболтать от скуки.

Когда пришла медсестра с обедом, Джувон понял, что пора уходить.

– Мне нужно идти, папа, – сказал он, вставая на ноги. – Но я приду еще. Обещаю.

– Хорошо-хорошо, – улыбнулся отец и помахал рукой. – Приходите. Всегда рад гостям.

Гостям.

Джувон вышел из палаты, на автопилоте прошел по коридору, не видя ничего вокруг. Спустился на первый этаж и вышел на улицу. Только там на парковке остановился и позволил себе выдохнуть.

Руки тряслись. В горле стоял ком. Глаза жгло от новых с трудом сдерживаемых слез.

Он ненавидел эту болезнь. Ненавидел, что она украла у него отца, оставив вместо него незнакомца в больничном халате. Ненавидел, что не мог ничего сделать. Никакие карты Таро, никакие ритуалы, никакая связь с духами не помогали спасти близкого человека.

Деменция не была духом. Ее нельзя было изгнать. Нельзя договориться. Она просто брала и стирала человека слой за слоем до тех пор, пока не оставалась только пустая оболочка.

Джувон прислонился к стене здания и закрыл лицо ладонями. Он делал глубокие вдохи, пытаясь успокоиться. Не сейчас. Нельзя сейчас разваливаться. Впереди еще встреча с Кегваном. Нужно держаться.

– Джувон?

Голос был знакомым и удивленным.

Джувон резко поднял голову.

В нескольких метрах от него у черного автомобиля стоял Енчжу. В белой рубашке, с удивленным и слегка обеспокоенным выражением лица.

– Енчжу? – Джувон моргнул, не веря собственным глазам. – Что ты… что ты здесь делаешь?

– Машину из ремонта забрал. – Енчжу указал назад. – Сервис тут рядом, в двух кварталах. Наконец-то можно не толкаться в метро. Решил заодно заехать в аптеку, она как раз напротив клиники. – Шагнул ближе, всматриваясь в лицо Джувона. – А ты что тут делаешь? И почему у тебя такой вид, будто… – Он осекся.

Джувон провел рукой по лицу, стирая предательскую влагу:

– Навещал отца. Он… он здесь. В этой клинике.

Енчжу молча кивнул. Не стал задавать вопросов. Просто подошел ближе, встал рядом плечом к плечу.

– Плохо? – только и спросил он.

– Не узнал, – выдавил Джувон через силу. – Снова не узнал. Назвал меня «добрым молодым человеком». Спросил, знакомы ли мы.

Енчжу выдохнул:

– Проклятье. Прости.

– Один момент он вспомнил, – продолжал Джувон, глядя в пустоту. – Про хотток. Как мы покупали хотток на рынке, когда я был маленьким. Один гребаный момент. А потом снова ушел. И я опять стал просто гостем.

Он замолчал. Слов больше не было. Только тяжесть в груди и усталость. Такая глубокая усталость, что хотелось просто лечь прямо здесь на асфальте парковки и не двигаться.

– Поехали ко мне, – решительно