Криминалист 12 - Алим Онербекович Тыналин

Николь не бросилась ко мне и не заплакала.

Вместо этого она взяла меня за плечи и повернула сначала к свету лицом, потом затылком. Осмотрела спереди, потом сзади. Взяла правую руку и посмотрела на тыльную сторону ладони, где бетонной крошкой содрало кожу в трех местах.

— Это откуда?

— Бетон. Пуля ударила рядом. На расстоянии двух футов.

Она отпустила руку и сказала.

На кухне она поставила чайник, достала аптечку и обработала мне ладонь, молча и деловито.

Потом села напротив. Я рассказал все по порядку, ничего не смягчая. Николь слушала, положив руки на стол и ни разу не перебила меня.

— Сколько человек ты застрелил?

— Двоих, — ответил я.

Николь опустила глаза. Мы посидели молча. Чайник закипел, она сняла его с огня, но наливать не стала.

— Это впервые после Озарка? — спросила она. — Как ты себя чувствуешь?

Я не ответил сразу.

— Пока никак, — сказал я наконец. — Я долго писал рапорт, потом звонил Томпсону и ехал сюда. Все это время было чем занять голову.

Николь налила чай себе и мне и села обратно.

— Пока у тебя не было времени думать об этом, но скоро появится. — Она посмотрела мне в лицо. — Когда это произойдет, не сиди с этим один в кабинете за бумагами. Разбуди меня, если это будет ночью. Позвони мне на дежурство, если я буду на смене.

— Хорошо. — пообещал я и допил чай.

За окном уже было утро, обыкновенное, с солнцем над верхушками деревьев, мокрыми после ночного дождя.

— Мне к десяти надо в отдел.

— Тебе надо поспать хотя бы час.

— Я не усну.

— Уснешь, — сказала Николь. — Ты тридцать шесть часов на ногах, а до этого не спал в самолете.

Она оказалась права.

Я лег, не раздеваясь, поверх покрывала, и последнее, что помню, это как Кассия улеглась на пол у кровати, а Николь села в кресло у окна с книгой, которую так и не открыла.

Проверка заняла одиннадцать дней. Конечно звучит грозно, но на деле это оказалось просто стопка заполненных бумаг, несколько разговоров в комнате без окна и непривычное передвижение все это время с пустой кобурой под пиджаком.

К десяти утра как и полагалось, я приехал в отдел и сел писать объяснение. Рапорт с места я сдал ночью, полиции штата, получилось одиннадцать страниц со схемой.

Объяснение заняло отдельный документ, для Бюро, пишут его иначе. Сухо, по пунктам, без слов «мне показалось» и «я предположил». Только действие, время, расстояние и направление.

Вышло девять страниц. Печатала Дороти, я диктовал стоя у окна, потому что сидеть после той ночи не получалось.

В четверг со мной говорили двое из инспекционного отдела. Фамилии Феррис и Кинкейд, обоим лет по сорок пять, в темно-серых костюмах, с одинаковыми блокнотами в коричневых обложках.

Кабинет на третьем этаже здания на Пенсильвания-авеню, стол, три стула, лампа под потолком, вентиляционная решетка привычно гудела. Окон нет.

Феррис задавал вопросы, Кинкейд писал. Потом они менялись.

Вопросы шли по кругу, это делается намеренно. Одно и то же спрашивают трижды, в разной последовательности, чтобы поймать на нестыковках.

Сколько футов до цели. Какое было освещение. Направление ветра. Слышал ли я предупреждение маршала Донована. Сколько выстрелов сделал до первого попадания. Куда ушла первая пуля. Почему не стрелял в убегающего.

На последнем вопросе Кинкейд поднял голову.

— За ним, дальше по дороге, стоял тягач с водителем в кабине, — сказал я. — Справа, на пустыре, лежали двое. Один, возможно, еще дышал. Промах получился на четыреста ярдов в сторону, пуля ушла неизвестно куда.

Кинкейд записал мои показания и больше к этому не возвращался.

Второй разговор состоялся во вторник, первого мая, уже после того, как лаборатория дала заключение. Из тел извлекли две пули, обе тридцать восьмого калибра, обе из моего «Смит-Вессона».

Совпадение по нарезам и по следам бойкам на гильзах. Никаких сюрпризов, я и не утверждал ничего другого.

Прокуратура штата по округу Принс-Джорджес вынесла решение четвертого мая. Правомерное применение оружия, состава преступления нет, дело закрыто без передачи большому жюри. Копию мне принесли седьмого, в понедельник, вместе с письмом о восстановлении в оперативной работе.

Все это время Бюро трясло по причинам, никак со мной не связанным. Двадцать седьмого апреля исполняющий обязанности директора подал в отставку, тридцатого в кресло сел новый человек из Агентства по охране среды, всюду говорили только об этом.

В такие времена бумаги двигаются по инстанциям мгновенно либо вообще не шевелятся. Мне повезло с первым вариантом.

Время моего отстранения я использовал на свое расследование.

Наколку с левого предплечья убитого я пробил по армейским учетам за девять дней. Помогли отпечатки.

Оба покойника служили и состояли на воинском учете, их карточки быстро нашлись.

Кеннет Дрисколл, двадцать восемь лет, уволен из армии в семидесятом году. Стэнли Ковач, тридцать один год, уволен в том же году, с разницей в четыре месяца. Прописка у обоих в Филадельфии, на северо-востоке, в двух кварталах друг от друга.

Я запросил филадельфийское отделение и в четверг получил тонкую папку. Такер Фрэнк Дж., сорок девять лет, официально э владелец транспортной конторы на Делавэр-авеню, шесть грузовиков, склад, договор с портом. Ни одной судимости. Три ориентировки за полтора года, ни одного обвинения.

Я завел карточки. Отдельную на каждого установленного человека, эпизод и транспорт. Разложил по частям, свел по датам.

Вскоре у меня набралось девятнадцать карточек, в них прослеживалась одна закономерность. Между заказом и акцией у синдиката Такера проходило от девяти до четырнадцати дней.

Именно столько, сколько нужно, чтобы приехать, осмотреть место, отработать подход и уехать обратно.

Николь за эти дни ни разу не спросила, как я себя чувствую. Она сделала иначе, переставила смены так, чтобы три вечера из четырех оказаться дома. Я заметил это только на второй неделе.

Оружие мне вернули утром седьмого мая, под роспись, в оружейной комнате в подвале. Барабан, шомпол и чистку сделали при мне.

Когда я вышел на улицу, то понял, что впервые за это время плечо оттягивает привычная тяжесть.

Через два дня, в среду, в двадцать минут девятого утра, меня вызвал Томпсон.

В этом кабинете я бывал немало раз, окно выходит на Девятую улицу. На столе стеклянная пепельница, чистая и вымытая,