Сундучок мертвеца - Дарья Сергеевна Гущина

Значит, случай.

Обойдя пару раз вокруг дома и взбодрившись (отдельно — видом запущенного сада, укрытого толстым слоем коричнево-рыжей листвы), я вернулась на веранду. С удивлением отметила, что роза по-прежнему не захватывала окна, разворошила в очаге огоньки и сунула за щёку последние две конфеты. Села за стол, вытянула из сумки пару листов бумаги и грифель.

Ну, силд Шутнар, ищите.

Едва исчезло письмо, прилетел Горюшка. С радостным писком обвил моё предплечье и ткнулся острой мордочкой в ладонь: я, мол, всё сделал, гладь меня, я же хороший!

— Ты лучше всех, — заверила я, почесав змея кончиками пальцев между плавниками.

Когда-нибудь я подберу ключи ко всем сковывающим наговорам и помогу тебе стать собой — настоящим. Огромным, морским, гордым и бесстрашным. Обязательно. Пока я подобрала ключи лишь к десяти из тридцати семи «запретов», а для остального не хватало обычного — времени. Ну и заодно опыта и мозгов.

Змей запульсировал от удовольствия и тихо закурлыкал.

— Ну, пошли смотреть на твои находки, — я убрала в сумку писчие принадлежности и встала.

А перед уходом заперла веранду — на защёлки и наговорами. Не дело это — дом нараспашку. Провожу ищейца — и защиту восстановлю повсюду: и на калитке, и на доме.

В коридорах похолодало, зато противный паутинный запах почти выветрился. Я наговорами закрыла все окна и вытянула из подсобки огоньки.

— Горюш, ты шустрый, разгоняй их по комнатам, — и строго напомнила: — Но не есть. Ни одного больше, я замечу.

Змей фыркнул и сияющей синей звездой помчался по коридорам, расчерчивая воздух мерцающими полосами. Длинная вереница огоньков протянулась за ним, стремительно редея, — Горюша добросовестно залетал в каждую комнату, даже в кладовку. А я шла следом, вела рукой по стене и шептала утепляющие наговоры. Не то возле кристалла ночевать придётся.

Или всё-таки в гостях? У соседа? Повод, да. Конец осени, предзимний холод, заброшенный дом... Ладно, мне до жути любопытно. И очень нужно. Сложный случай — это всегда изобретение и почти всегда редкие материалы, и во мне всё кипело в предвкушении интереснейшей работы. Всего-то три изобретения надо. Ну ни о чём же.

С одной поправкой: изобретения должны быть либо полезными большинству людей, либо жизненно важными. Не то хоть заизобретайся, так и просидишь всю жизнь в подмастерьях. Или плати деньги. Много. Очень. Бесплатно ремеслу учат только у своих родичей или по доброте душевной. И то — перспективных, но всё равно детей.

«Много» у меня не было. «Очень» — тем более. Как и родичей. А искать душевную доброту в расчётливых ремесленниках, которым даром не нужны умные соперники, глупо.

Возьмём другим.

А в смотрительство — нет, ни ногой. Служить же придётся — минимум пять лет. А я пропитана Небытием с рождения. Даже эти пять лет могут стоить мне разума. Спасибо, обойдусь.

Я заглянула в спальный коридор, оставила на стенах прогревающие наговоры и отправилась в кухонный. Вслушивалась в свои шаги, в писк Горюши — и меня накрывало запоздалым и лютым ощущением пустоты.

Дом не просто вымер — он умер. Погиб от одиночества, когда его все бросили. Здесь же всегда жило так много людей... Семьи, которым родители давали кров, знания и работу; дети, которых забирали из приютов или с улиц — и которым тоже давали кров, знания, а после работу; бесконечные родительские друзья, надолго оседающие у нас целыми семьями... В мастерских всех этажей кипела работа, в библиотеках учились старшие дети, по коридорам и саду носилась малышня... Две-три пустующие спальни — редкость, даже комнаты кухонных коридоров служили гостевыми спальнями. И дом жил — вмешивался в рабочие разговоры взрослых, смеялся вместе с детьми, убаюкивал самых маленьких...

Часть обитателей разбежалась, когда узнала о безумии мамы, — и правильно, в общем-то, сделала: до «ловца» мама была опасна. Она впадала в ярость и рвалась карать «нечестивцев». Единственный человек, которому мама не могла навредить, — это я, кровная родственница. Естественно, нам пришлось уехать. Одно убийство «нечестивца» — и всё, маму отправили бы на казнь как особо опасную чудесницу. Но я верила, что смогу ей помочь, — и я смогла. А остальные наши постояльцы разбежались, видимо, из-за отца и его странных разорительных проектов. Или по иным причинам.

Сейчас дом напоминал древнее, давно сметённое бурей дерево — огромный ссохшийся остов зиял пустыми дуплами, отовсюду сыпались грязь и труха, и ни одной живой души поблизости... Удастся ли вдохнуть в него жизнь? Не знаю. Для начала дом нужно отбить у Управы.

Проходя по коридорам, я изучала все комнаты и везде встречала до слёз знакомую обстановку — каждая вещь на своём месте. В какие бы долги отец ни влез, он ничего не тронул — ни одного стула. И даже три дальние кухни по-прежнему оставались переоборудованными под спальни — как тогда, когда мама ещё служила в храме, а дом гудел от нашего многоголосья.

Ношт, разревелась всё-таки, хотя казалось, меня уже давно ничем не пронять... И так жалко... Маму, дом, разом лишившихся крова и дела работников, деток... Только себя мне никогда не было жаль. Я бы снова сделала тот же выбор — и снова выбрала бы спасти близкого человека.

На кухню я шла, сердито шмыгая носом. Заглянула в уже заполненную огоньками и жутко грязную обеденную, хмуро посмотрела на длинный стол в центре и несколько небольших круглых столиков по углам, снова едва не пустила слезу и быстро попятилась, закрыла проём шторой. Горюша сложил свои находки на кухне — в ближней к основному коридору комнате, где только готовили и перекусывали, — вот туда и идём.

Змей уже ждал меня в кухонном дверном проёме, возбуждённо шелестя плавниками. Я наложила на стены быстрые утепляющие наговоры, шагнула на кухню и замерла. Длинный и узкий разделочный стол, стоящий посреди кухни, от края до края заполняли сундуки, мешочки, папки и свёртки. И едва умещались, сложенные горками. Высокими.

Вот это да...

— Горюш... — я запнулась. Отец всегда был заначливым, но чтобы настолько... — Где твоя доля добычи?

Питомец с писком нырнул в мешки. Отчётливо зазвенело, и змей вынырнул с золотой монетой в пасти. И состроил глазки: ну можно, можно?.. А раз я всегда отдавала ему самое насыщенное силой...

— Бери, — разрешила я севшим голосом, понимая, что монета там не одна. Золотая — не одна. — Сколько лет этому тайнику?

Горюшка заглотил монету, сыто икнул и закружился. Синие полосы сложились