Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 - Юрий Розин

Сёма шёл позади всех, пригнувшись под низким потолком и старался держаться к Асе поближе. Места он занимал полкоридора, и ряженым приходилось протискиваться из ниш боком. Одному он от неожиданности сказал «извините».

Мы же с Варей шли как по музею. В самом тёмном колене коридора Варя нашла мою руку. Боялась она вряд ли, но руку я на всякий случай сжал. Первая же простыня, вылетев на меня, наткнулась на вежливый интерес и сникла.

— А подсветка хорошая, — вполголоса оценила Варя, разглядывая зелёные глаза в нише. — Стёкла подобраны со вкусом.

[Простыня и маска с фонариком. Милый, у меня в подсобке стоят вещи пострашнее.]

На выходе Ася поправила шапку, одёрнула пальто и сказала, ни к кому не обращаясь:

— Я же говорила. Детский лепет.

Голос у неё после коридора был заметно севший.

Сёма закивал, пожалуй, чересчур охотно.

Лоток со сластями нашёлся на углу ряда, и пах он на десять шагов вокруг. Печёные яблоки в карамели сидели рядком на лучинках, и карамель на морозе застыла до стеклянного блеска. Орешки в сахаре грелись на жаровне, кульки для них были свёрнуты из старых афиш.

На моём кульке значилось «…небывалое предст…», и обрывалась афиша на самом интересном месте. Сёма навис над всем этим богатством и взял два яблока сразу. С первым он расправился, пока лавочник заворачивал орешки, и Ася молча отобрала у него второе, про запас.

Лавочник, шустрый малый в фартуке поверх тулупа, посчитал скороговоркой, ссыпал мне в ладонь медь и повернулся к следующему покупателю. Меди не хватало ровно на полтину.

Я взвесил монеты на ладони. Считают скороговоркой там, где не хотят, чтобы пересчитывали: эту науку я выучил задолго до этого мира.

— Любезный… — начал я.

Сёма молча шагнул и встал у меня за плечом. Тень от него легла на весь прилавок.

Лавочник поднял глаза, потом поднял их ещё выше, похлопал фартук и нашёл полтину с такой скоростью, словно всё это время держал её наготове.

— Обсчитался, — сказал он несчастным голосом.

— Бывает, — посочувствовал я.

Шатёр гадалки стоял чуть на отшибе, между рядом и старыми липами парка: полосатый, с расшитым звёздами пологом и жестяной луной на шесте. Вывеска обещала судьбу и тайны сердца, причём буква «д» в судьбе смотрела в другую сторону, что было не так чтобы сильно заметно, но цепляло мой глаз хуже любой орфографической ошибки.

Из-за полога тянуло свечным дымом, доносился голос нараспев, слов было не разобрать, и в такт ему позвякивал бубен: внутри уже кому-то ворожили.

Магию в этом мире чинили и продавали на вес, её можно было взвесить, измерить щупом и внести в опись. Но будущим торговали здесь ровно те же люди, что торговали им в моём прежнем мире, и ровно с тем же успехом.

[Спроси у неё, что у тебя сегодня на ужин, милый. Проверка дешёвая, зато безотказная.]

Полог откинулся и выпустил немолодую купчиху, очень довольную. Бубен внутри смолк, переводя дух.

— Чушь же, — сказала Ася, останавливаясь у полога.

— Чушь, — согласился я.

— Полная, — подтвердила Ася с удовольствием. — В том и смех. За правду я бы полтину пожалела. Сёма, пошли зайдём.

— Ась. — Сёма попятился и упёрся спиной в соседний лоток. — Может, не надо? Бабка вон. С бубном.

— Бубен тебя не съест.

— Бубен-то не съест… — Сёма помялся. — А вдруг она чего узнает?

— Что узнает? — нахмурилась колдунья.

— Ну. Чего не надо…

— Сёма. Она всем одно и то же поёт!

Сёма вздохнул так, что качнулся полог, и сдался.

— А вы? — спросил он у нас с надеждой, как зовут с собой свидетелей.

— Я в судьбу не верю, — сказала Варя. — Скучно жить, если всё заранее решено. И вон там тир. — Она смотрела через дорожку, где у соломенных щитов раздавали луки. — Лучный. Пойдём? Я сто лет лука в руках не держала.

— Мы к тиру, — сказал я Асе. — Встретимся здесь же.

— Угу, — Ася уже приподнимала полог гадалки. — Сёма!

Полог опустился за ними, и изнутри сейчас же зачастил бубен.

— Бедный Сёма, — сказала Варя, когда мы отошли.

— Ничего. Ася его в обиду не даст. Она это дело никому не уступит.

Тир оказался нехитрым: три соломенных щита с бумажными мишенями да связка гнутых луков на барьере из жердей. Стрелы были ученические, с тупыми наконечниками, и солома вокруг мишеней была избита ими в труху.

За три попадания в яблочко полагался приз, о чём сообщала табличка над щитами; писал её, судя по почерку, человек, уверенный, что трёх в яблочко не бывает. Смотритель в заячьем треухе выдал нам по пять стрел и отступил от греха в сторонку.

Луки были казённые, гнутые кое-как. У моего тетива стояла с перекосом, и я первым делом её поправил: не удержался.

Стрелять это, впрочем, не помогло. Первая стрела ушла выше мишени. Вторую я положил по левому краю, третью по правому, к четвёртой я, кажется, начал понимать, чего лук от меня хочет, но пятая снова ушла куда-то вверх.

— Не ваше, — посочувствовал смотритель.

— Не моё, — согласился я.

Варя взяла лук. Повертела в руках, примерилась. И вдруг встала в стойку, поставленную явно не вчера: спина ровная, локоть точно на линии. Пальцы сами нашли тетиву, плечи опустились. Выдох, и тетива щёлкнула.

Стрела легла в кольцо у самого центра.

Варя посмотрела на мишень. Потом на лук в своих руках.

— А не забылись уроки, — сказала она тихо.

Наложила вторую стрелу, уже не примериваясь.

Вторая воткнулась рядом. Третью она послала почти не целясь, и смотритель крякнул: третья встала ещё ближе к центру. Четвёртая и пятая встали туда же.

Смотритель привстал и оживился ещё на второй стреле, после четвёртой заёрзал, а после пятой сдвинул треух на затылок и почесал макушку.

— Девушка, вы, часом, не из цирка? — поинтересовался он.

— Что вы. — Варя опустила лук и посмотрела на мишень с тем же недоумением, что и он. — Мне в детстве давали уроки: осанка да немного стрельбы. Несколько занятий. Я была уверена, что всё забыла.

— Оно и видно, что забыли, — смотритель покосился на мишень. —