Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 - Юрий Розин
Николай долго молчал, не поднимая глаз, перекатывая в голове сказанное.
— А ведь это может сработать. — Он медленно поднялся. — Но тут надо с умом повернуть, найти верного человека, не абы какого писаку. Спасибо вам, Пётр Алексеевич. Знал ведь, что не зря к вам через весь город ехал.
Мы простились у дверей, и он уехал в ночь, в метель.
Когда дверь за ним затворилась и стук колёс растаял, Лавка тихо спросила:
[Скажи, милый. А это честно, вот так умалчивать? Оставить виноватого без настоящего наказания. Он же правда крал, его не подставили, как ильиного Олега.]
— Честным я это не считаю, тут ты совершенно права. Скрывать правду нехорошо, как ни поверни.
[И всё-таки скрываешь.]
— Пострадавшим вернули всё, до последней копейки, да ещё и с процентами сверху, никто из инвесторов в накладе не остался. А за казённое, которое, кстати, тоже вернул, граф расплачивается теперь иначе, не деньгами. Тем, что заново, с нуля строит жизнь, потеряв почти всё, что имел, и понимая теперь, до самого дна, что он натворил и чего уже не вернёшь.
[Это не то же самое, что отсидеть за решеткой.]
— Не то же. И соразмерным я это, по совести, не назову, ты опять права. — Я посмотрел в тёмное, залепленное снегом окно. — Но Николай прав в другом, и это другое для меня перевешивает. После того как человек проделал внутри себя такую работу, по-настоящему, сажать его уже не хочется. Осознание вины, искупление, попытка исправить хоть что-то из того, что можно, и тюрьма — это разные вещи. Первому я рад от души. Ко второму отношусь максимально ровно, без торжества, но и без охоты.
[Понимаю, милый. Мне просто надо было услышать это от тебя.]
Больше мы в тот вечер об этом не говорили. Я погасил лампу и поднялся к себе.
* * *
Через два дня, под самый канун Нового года, когда город уже пах хвоей и морожеными яблоками, я развернул за прилавком утреннюю газету и на целом развороте увидел свой собственный совет, развитый Николаем куда дальше и куда смелее, чем я ему предлагал.
В статье говорилось напрямую: сперва в совладельцы «Чёрного Льва» рвался сам Виктор Морозов, а теперь, не добившись своего, того же в открытую требует уже весь дом Морозовых.
Расследование очевидно вёл нанятый Николаем журналист, но подано всё было грамотно, без откровенного пиара или перетягивания одеяла, расписыванием вполне реальных фактов, «всего лишь» чуть подстроенных под нужную идею.
Тут было и интервью графа Ростовцева, и Николая, и даже барона Чернова. Чернов, надо полагать, играл против Виктора по графскому наставлению, через силу, но тут он был сам виноват.
Отдельной вставкой шло интервью Анны. Журналист, как пить дать, опросил её, не объяснив толком, к чему всё это затеяно, и она искренне пожаловалась ему на жизнь: живёт теперь хуже некуда, ничего у неё не осталось от прежнего, скучает по большому дому и по балам.
А журналист аккуратно повернул её жалобы по-своему: вот, мол, до чего довёл себя и жену этот человек, всё распродал, лишь бы искупить давнюю вину. Хорошо выкрутили, подумал я, не сумев сдержать улыбки.
Тут же лежала вся история: и про покойную Елену, первую жену графа, которую он когда-то не сумел и не захотел вовремя уберечь, и про Огарёва. Огарёв тоже давал интервью, и рассказывал, как граф сам явился к нему, повинился в глаза и поднял калеку на ноги.
А ещё хитрее было сделано вот что: ни один из этих случаев искупления в статье не имел при себе даты, ни числа, ни года. И у читателя само собой складывалось, будто граф кается уже давно и помногу, не первый год.
А под самый конец вся статья оборачивалась прямым уколом Морозовым. Журналист с негодованием возвращался к начальной теме статьи про желание Морозовых протиснуться в управление «Черного Льва». Заявлял, что подобное желание с высокой долей вероятности было вызвано падением доходов после начала всех тяжб против Виктора Морозова, из-за чего роду потребовался еще один источник дохода.
И в самом конце выворачивал, что такие как Виктор могут что угодно придумать, чтобы добиться желаемого, даже (О УЖАС!), заявить, что граф воровал еще и у самой империи. Но это было бы верхом наглости и бесчестия с их стороны.
Просто гениальный твист.
Чуть позже от нескольких клиентов я выяснил, что те же самые статьи, слово в слово, вышли в то утро и в других газетах, во всех, до каких Николай сумел дотянуться. Не поскупился, раструбил на весь город разом.
А вечером того же дня, едва стемнело, к Лавке подкатила крытая повозка на мягком ходу. Человек в тёплой ливрее, до приторности вежливый, вошел в лавку, снял шапку и передал, что меня покорнейше просят пожаловать в загородное поместье Морозовых, и что повозка целиком в моём распоряжении.
Лавка тут же начала меня отговаривать.
[Не езжай, милый. Прошу тебя. Это их дом, их земля, их люди. Опасно.]
Я покачал головой, отвернувшись от посланника, чтобы он не видел, что я говорю:
— Будь Морозовы из тех господ, что решают дела ножом в тёмном переулке, я бы давно об этом знал. Записную книжку Виктора я прочел до последней строчки, и за все месяцы тяжб против него не всплыло ни единого такого случая. Не их это был почерк, не их манера. Они давили деньгами и законом, а не сталью.
[Всё равно мне это не по душе.]
— Я поеду, — сказал я тихо и снял с крючка пальто.
Дорога заняла около часа по укатанному снегу. Поместье оказалось действительно большим. За высокой чугунной оградой тянулась аллея под фонарями, а в глубине стояла тёмная громада дома в три этажа, с колоннами у входа и освещёнными окнами по всему фасаду.
Меня провели через просторный двор и впустили в зал. Я был уверен, что звал меня Виктор, и его и ждал. Но навстречу из глубины зала вышел не он.
Это был его отец. Граф Пётр Викторович Морозов, мужчина под пятьдесят, до того похожий на сына, что я узнал бы его и без всякого представления, по одному лицу: те же