Фантастика 2026-90 - Василий Седой

Мирон Потапович радовался бодрости пациента, которая способствует скорейшему выздоровлению. А бравый гусар, герой войны, словно подросток, подавал мне сигналы бровями, мол, видишь, и доктор говорит, что новое лечение помогает.

Мы уехали через десять дней после нового года. Накануне Андрею принесли костыли.

– Если сможете пройтись по комнате при помощи этих приспособлений, значит, моя работа закончена. И дальше всё будет зависеть от вашей воли к выздоровлению, коей я наблюдаю в последние дни предостаточно.

Петухов сел в кресло и даже заложил ногу на ногу, демонстрируя, что собирается только смотреть, но не участвовать. Я опустилась на краешек кушетки, нервно сжав пальцы.

Лисовский хмыкнул, внимательно посмотрел на костыли, словно оценивал противника. Затем уже привычно сдвинулся к краю кровати и свесил ноги. Больную с большой осторожностью.

Рана была глубокой, а при повторной чистке хирурги отрезали большую часть мышечной ткани. Надеюсь, Андрей когда-нибудь сможет ходить без костылей или трости. Однако шансов не слишком много.

Через двести лет он бы прошёл реабилитацию, у него были бы специальные врачи и тренажёры. Но сейчас мы могли рассчитывать только на выносливость молодого организма. А ещё на силу воли и баранье упрямство.

Он взял костыли и поднялся, опираясь на них. Когда уже встал, разделил их, по одному в каждую руку.

Я, почти не дыша, следила за Андреем. Когда он уронил опору, вскочила, чтобы помочь.

– Катерина Павловна, сядьте! – резкий голос Петухова заставил меня замереть. Прежде лекарь никогда со мной не разговаривал так. – Андрей Викторович должен справиться сам.

– Кать, всё в порядке, – отозвался муж.

Ему пришлось снова сесть на кровать, поднять костыль и после этого встать. Он распределил опоры, надавил на них, приноравливаясь. Я заметила, как Лисовский задержал дыхание, прежде чем сделать шаг, затем, опираясь на костыли, второй.

Дело шло медленно. Андрей не спешил. А мы с Петуховым наблюдали за ним. Я с тревогой, лекарь – с молчаливым удовлетворением. Ему было, чем гордиться. Ведь если бы не Мирон Потапович, Лисовскому ампутировали ногу.

Он дошёл до двери, постоял, отдыхая, и двинулся обратно.

– Вот и ладненько, – подытожил лекарь, когда Андрей добрался до кровати и почти упал на неё. – Можете ехать домой. Ногу берегите, рубцы ещё свежие, всякое может быть, но и двигаться не забывайте. Медленно, осторожно и пока по ровной поверхности. Через пару-тройку месяцев попробуйте перейти на трость.

– Мирон Потапович, мой муж сможет вернуться к службе? – мне казалось, Лисовского волновал этот вопрос, но сам он бы его ни за что не задал.

– Нет, не думаю, – доктор за мгновение уничтожил планы Андрея.

– Как нет?! – вскричал Лисовский. – Что ещё за нет?!

Он отбросил костыли, которые с грохотом упали на пол.

– Сожалею, Андрей Викторович, – Петухов вздохнул. Ему действительно было жаль. – Рубцовая ткань не такая эластичная, как мышечная. Ваша нога лишилась того, что – как бы это сказать? – помогало ей полноценно работать. Представьте саблю с глубокой зазубриной. Сколько б вы ни пытались её точить, ровным лезвие уже никогда не станет.

– Станет, – заявил Лисовский.

Судя по тому, как он сжал зубы, сдаваться Андрей не собирался.

– Катерина Павловна, – лекарь повернулся ко мне. – Прошу вас, проследите, чтобы супруг не делал глупостей. Это может усугубить положение. Никакой верховой езды, хотя бы до лета.

Когда мы остались одни, Лисовский дал волю эмоциям.

– Твой Петухов городит чушь! – грохотал он. – Что этот коновал понимает!

– Андрей, – я взяла его за руку, переключая внимание на себя, – ты остался жив, тебе сохранили ногу. Разве этого мало?

– Мало! – он отдёрнул руку. Посмотрел на меня, как на предательницу. – Мне этого мало, Катя, понимаешь?! Да что ты можешь понимать…

Он махнул рукой.

– Действительно, что я могу понимать, – усмехнулась.

Лисовский забрался на кровать, самостоятельно укрылся одеялом, всем своим видом показывая, что прекрасно справляется. Что ж, я решила не мешать ему, пусть оплакивает свою тяжёлую гусарскую судьбу в одиночестве. Ещё наговорит чего-нибудь лишнего, а потом нам с этим жить придётся.

Ночь мы провели порознь. И следующие тоже.

Машка обрадовалась, что я буду спать с ней, и сладко засопела, свернувшись калачиком рядом. А я долго не могла уснуть. Думала об Андрее, о том, что ему повезло остаться в живых, а он печалится о потере военной службы.

Впрочем, что я могу понимать…

Выехали ранним утром.

За ужином я со всеми попрощалась, поблагодарила хозяйку за гостеприимство и получила приглашение приезжать в гости. А сама оставила обещание непременно позвать в наше Васильевское, когда оно будет отстроено.

Я сильно жалела, что мне не удалось как следует поблагодарить казачьего урядника. Фёдор Кузьмич больше не появлялся в Беззаботах, поэтому после ужина я отвела Петухова к окну.

– Мирон Потапович, вы не могли бы кое-то передать казаку Ляху? Жаль, что не довелось с ним повидаться.

Лекарь тоже надеялся, что партизанский предводитель жив, и у них ещё будет новая встреча.

Прощаться оказалось тяжело. Несмотря на ужасы войны, в госпитале я была по-своему счастлива, потому что приносила пользу, и во мне нуждались. Да и с лекарями, фельдшерами и помощниками успела сдружиться.

Однако впереди меня ждала новая жизнь – жены, матери, а главное – помещицы. Мгновенье невозможно остановить, только запомнить его, прежде чем проститься.

Гедеоновы выдали нам свой возок – повозка вроде кареты, но на полозьях. Окна были узкими, внутри темновато, зато в щели не дуло, и во встроенной жаровне краснели угли, согревая нас.

Лисовский самостоятельно забрался внутрь, уложил свои костыли и застыл с мрачным видом, прикрыв глаза. С того вечера мы не разговаривали. Андрей молчал, я не желала навязываться. К счастью, непосредственность Маруси сглаживала напряжённость, иначе поездка стала бы совершенно невыносимой.

Если не считать семейной неурядицы, ехали мы с комфортом. Снег и мороз сделали дороги ровными. Я поняла, почему в России до появления асфальта зима считалась самым активным временем года для путешествий.

Узкие окошки были расположены неудобно. Маша некоторое время пыталась наблюдать смену пейзажа, но быстро устала и предложила играть в цветы. Я снова забывала названия, Вася пыталась мне помогать. В итоге мы обе путались и проигрывали. Малявка веселилась столь искренне, что даже Андрей иногда приоткрывал глаза, переставая притворяться спящим.

Днём пару раз останавливались на почтовых станциях, чтобы беззаботинские лошади