Сергей Волков - Амулет (Потревоженное проклятие)
Паганель отворил железную дверь, которая легко и бесшумно повернулась на хорошо смазанных петлях, и пропустил меня вперед.
Что-то насторожило меня, я замер на пороге, и в ту же секунду сильный толчок в спину буквально швырнул мое тело на пол! Дверь за спиной с лязгом захлопнулась, загремел поворачиваемый в замке ключ! Я вскочил и бросил назад, ударившись о железную поверхность двери — она даже не шелохнулась, словно сейфовая!
В окошечке, освещаемое фонариком, появилось жуткое, подсвеченное снизу, лицо Паганеля, раздался его вкрадчивый голос:
— Ну вот, Сереженька! Мы и пришли! Я решил, что вам пока лучше посидеть в этой… м-м-м…комнате! Если вы будете вести себя благоразумно, то выйдите отсюда через пару деньков! Если же нет — вы останетесь здесь на всегда, и когда археологи будущего найдут во время раскопок ваши обглоданные крысами косточки, для них будет большой загадкой, кто вы, и что вы тут делали!
Я буквально похолодел от этого сладкого, приторно-ласкового голоса Паганель мурлыкал, словно огромный кот, поймавший мышь, и теперь забавлявшийся с нею!
Сперва я решил прикинуться дурачком. Изображая в голосе испуг собственно, и изображать-то ничего особо не пришлось, я действительно испугался, я заговорил с Паганелем:
— Максим Кузьмич, что за глупые шутки! Немедленно выпустите меня отсюда! Не валяйте дурака, что значит: «…если будете вести себя благоразумно…»? А?!
— Да вы не нервничайте так, Сережа! Просто у меня появилось подозрение, что ваше предложение продать мне фибулу — обман! Фикция, с целью подставить меня!
Я снова покрылся холодным потом. Прав, тысячу раз прав был Слепцов Паганель расколол наш с Борисом план! И я из подсадной утки превратился в добычу, загнанную в мышеловку!
— Сережа! — позвал между тем меня Паганель, вновь освещая свое лицо в окошечке фонариком: — Почему вы молчите? Не пугайте меня, неужели мое предположение — правда?
Я хотел сказать, что он заблуждается, уже открыл рот, как вдруг страшный грохот потряс стены подземелья! Тугая взрывная волна прокатилась по коридору, с потолка посыпался песок и какая-то труха, гулко загудела железная дверь.
— Что это такое?! — крикнул я, отряхивая голову. Паганель секунду помешкал, было видно, как луч фонарика метнулся в сторону, а потом вновь зазвучал его голос, но в нем уже не было той притворной ласковости, как прежде.
— Ах вот как! — загремел Паганель, и ударил кулаком в дверь: — А я-то, старый дурак, едва не попался на твою удочку! Что это было, ты спрашиваешь, змееныш? Это сработала сторожевая мина-растяжка, которую я на всякий случай установил в одном из коридоров, после того, как мы его прошли — вдруг кто-то захочет поиграть в подземных следопытов, пройти следом за нами! И кто-то захотел, а теперь лежит, заваленный тоннами земли и камня! Так кто это был?
Я промолчал, ужаснувшись самой мысли о том, что Слепцов и его сотрудники по нашей милости попали под взрыв и обвал, и возможно — погибли!
— Молчишь! — продолжал Паганель, распаляясь: — Молчишь, сволочь! Тогда я отвечу! Ты, человек, которого я пустил в свой дом, которому помог, верил, как другу, оказался неблагодарной скотиной! Ты подставил меня, продал, а кому — я все равно узнаю! Молчишь?! Ну молчи, молчи! Посмотрим, что ты заговоришь через пару дней, посидев здесь без воды, без пищи! Все, прощай, я ухожу!
Желтый свет фонарика в окошке померк, послышались удаляющиеся шаги, мелькнул последний, слабый отсвет и все погрузилось во мрак. Я остался один, и первой моей мыслью было: «Ну почему я не взял с собой наган!». Только темнота была мне ответом…
* * *Убедившись, что Паганель ушел, и даже слабое эхо его шагов замерло где-то вдали, я решил осмотреть мою подземную темницу. Чиркнув колесиком зажигалки, осторожно, чтобы не сбить пламя, я пошел от двери вдоль стены, внимательно оглядываясь вокруг…
Я находился в квадратной комнате, шагов десять на десять, с земляным сыроватым полом и бетонным, закопченным потолком. В кирпичные стены кое-где были вбиты железные крючья, на полу в углу валялась пара насмерть сгнивших досок. Под самым потолком над дверью я увидел замазанный штукатуркой свежий шов. Все, больше в комнате ничего небыло…
Поначалу я не терял присутствие духа. Темнота не действовала на меня угнетающе — с раннего детства я был приучен спать один, без родителей и без света, да и потом, уже в школьные годы чудесные выигрывал немало мальчишеских споров, в одиночку проходя насквозь подвалы под домами или принося «цветочек» с гордского кладбища. Была у нас такая идиотская с точки зрения взрослого человека «игра» — ночью сходить к свежей могиле, и принести в подтверждение своего «подвига» бумажный цветок с венка…
Я обшарил карманы брюк, рубашки, бушлата, и обнаружил: сто тридцать восемь тысяч двести рублей, одноразовую зажигалку, пачку «Элэма», в которой оставалось две сигареты, ключи, ни один из которых даже по форме своей не подходил к замку в двери, блокнот, японскую шариковую ручку в блестящем серебристом металлическом корпусе, носовой платок и злосчатную фибулу, завернутую в бумагу. Да, не густо!
Зажав ключи в горсти, я, как смог, простучал стены моей темницы ничего, везде сплошной глухой, тупой звук.
При свете зажигалки еще раз осмотрев дверь, я пришел к весьма не утешительному выводу — свареная из пятимиллиметровых стальных листов, она могла бы выдержать прямое попадание артеллерийского снаряда.
Вдруг меня осенило: земляной пол! Конечно, можно же сделать подкоп! Правда, у меня нет ничего похожего на шанцевый инструмент, но это не так уж важно — мягкую землю можно ковырять чем угодно, хотя бы теми же ключми, если их правильно зажать в руке.
Я приступил к земляным работам. Сперва я начал копать прямо под дверью, но очень скоро выяснилось, что там в глубину уходит бетонная стена фундамента. Я проследил ее на глубине сорока сантиметров, и понял, что это бесполезно. На всякий случай, для очистки совести, я поковырялся у всех трех стен моей темницы — результат тот же! Конечно, кирпичные стены не будут ставить на мягком груньте, под них обязательно должны были подвести мощный фундамент, и будь у меня даже лопата, сомневаюсь, что мне бы удалось докопаться до основания фундамента.
Я сел на корточки, задумался, и почему-то представил, как я потом, когда выберусь отсюда (а в том, что я выберусь, я в ту минуту, не смотря на постигшую меня неудачу, не сомневался!), буду рассказывать Борису о своих попытках освободиться, и он очень уверено заявит: «Ну, старик, из твоей камеры можно было бы уйти тысячей разных способов!». И конечно, начнет предлагать свои варианты, как будто я тут, в темноте и тишине, все эти варианты не продумал, не попробывал, и не отбросил, как невыполнимые…