Иар Эльтеррус - Иной смысл
— Сию секунду, господин.
Через полминуты на столике стояли бутылка, стакан и небольшая охлаждающая колба со льдом. Дориан плеснул в стакан на два пальца ароматного напитка, залпом выпил, игнорируя лед, и откинулся на спинку кресла.
— Ну какого черта, а?
— Да как тебе сказать, — насмешливо прозвучал за спиной чужой голос.
Повелитель почувствовал, как тонкие волоски на загривке встали дыбом. Он не привык бояться, но почему-то от звуков этого голоса ему стало так страшно, как не было еще никогда. Почти никогда…
Дориан никогда не жаловался на память — до сегодняшнего дня. Сейчас же он был готов проклинать способность безошибочно вспоминать любой момент в мельчайших деталях — память услужливо развернула в сознании картину: ледяные пики, свободное падение, острые скалистые зубы внизу, чудовищно далеко, и в то же время — пугающе близко. Лицо из тумана, и голос… этот голос.
— Ты нарушил мой запрет, — тем временем продолжал собеседник. — Я тебя предупреждал — ты не внял. Кто же теперь виноват?
— Я… — пролепетал Повелитель, чувствуя себя мелким паучком, на которого опускается нога в тяжелом сапоге. — Но я не знал… я не понял, кого вы имеете в виду, я испугался и не хотел верить… я могу все исправить…
Он медленно обернулся, готовый в любой момент вернуться в прежнее положение, если страшный человек из тумана вдруг запретит смотреть на него… но запрета не прозвучало, и Дориан увидел собеседника.
— Не может быть… — выдохнул он. Перед ним стоял Отец Повелителей, Теодор Майер, человек, который создал Братство. Стоял, насмешливо улыбался, поигрывал боевым ножом времен Великой войны. — Но вы же…
— Умер? Вполне возможно. Как ты думаешь, может мощь Повелителя помочь вернуться с того света?
— Видимо, да… — пробормотал Вертаск.
— Значит, у тебя есть прекрасная возможность это проверить.
Теодор шагнул вперед. Тускло сверкнула в приглушенном оранжерейном освещении сталь, Дориан открыл рот для крика, но немец непредставимо быстро оказался у него за спиной, зажал рот ладонью.
— Ты нарушил мой запрет. Я предупреждал.
Взметнулся и упал, пронзая одежду, кожу, плоть, проникая между ребер и находя истерически бьющееся сердце, отточенный клинок.
Что бы ни изменилось в жизни Косты, но некоторые вещи остались такими же, какими были на протяжении десятков лет. К примеру — привычка просыпаться с первым ударом маятника, когда часы били полночь.
Просыпаться одному после той ночи, проведенной за разговорами и признаниями, за литрами кофе и крохотными глотками коньяка, слезами и поцелуями, оказалось неприятно и холодно, но Коста не жаловался. Он и так получил гораздо больше, чем мог даже мечтать. Раз в месяц-полтора он приходил к Кате, и они часами сидели на полу, закутавшись в огромный плед, разговаривали, пили глинтвейн, а потом перебирались на кровать, она расчесывала ему волосы, гладила перья. Ночи заканчивались по-разному — иногда они так и валялись до рассвета, молча обнимая друг друга, а иногда промелькнувшая между их губами искорка взрывалась сверхновой, и двое становились одним целым, единым и неразделимым.
Потом он уходил, чтобы вновь вернуться через месяц-полтора, в которые занимался все тем же, чем до той полной признаний, слез, кофе и коньяка ночи. За одним исключением. Причем это исключение не имело к Кате ровным счетом никакого отношения, если не считать того, что раньше училось с ней в одном институте.
Слова Эрика — «не забывай о том мальчике» — прочно врезались в память. Узнав от Кати о том, что случилось со Стасом, Коста задействовал все свои связи, пытаясь вытащить Ветровского еще на суде, но слишком поздно понял, что его неведомый противник, чье инкогнито Крылатому так и не удалось раскрыть, таких связей имеет больше. Ситуация осложнялась тем, что не все обвинения были ложными. Коста не успел, и Стас отправился в корпорацию, а из-за проклятого закона, согласно которому посторонний человек не мог выкупить осужденного, ситуация осложнилась в разы. Но если гора не идет к Магомету…
До сих пор в Российской Федерации было только три случая побегов рабов из зданий корпораций, а не с «каменоломен». С последних бежали ежегодно, и не по одному разу, вот только мало кому удавалось выжить, а вот из городских резиденций — только трижды. Впервые случился массовый побег, когда из-за катастрофы на электростанции отключилась подача энергии и все двери оказались открыты. Второй раз был благополучно замят — имел место подкуп охраны, а беглецом оказался человек с очень, очень хорошими связями. Причина, по которой он вообще оказался рабом, осталась тайной. В третий же раз побег организовывали извне, устроив сильный взрыв и похитив заключенного в общей суматохе. Однако полиция задержала беглеца буквально на следующий день — его подкожный чип подал сигнал в момент извлечения.
Задействовав информатора в «России», Коста получил план здания. Поняв хитрость планировки, усмехнулся. Идея по непосредственному извлечению Ветровского из корпорации пришла сама собой.
Сложнее было с документами. Повторение уже совершенной ошибки недопустимо, документы должны быть настоящими, выданными государством, засвидетельствованными и так далее. В общем, полностью настоящими. На разработку и подготовку этой части операции ушло три месяца, после чего Крылатый перешел к самому сложному — информационной зачистке.
Поиск действительно талантливых хакеров, предоставление им достаточно мощных машин, которые можно будет уничтожить по завершении операции, активизация «замороженных» информаторов — Коста развернулся по полной программе. И, как ни странно, ему это действительно нравилось. В кои-то веки он планировал спасение, а не убийство.
К началу апреля все было готово. Оставалось только оповестить Ветровского… и узнать, что с ним будет еще чертова уйма народу. Этот больной на голову идеалист сумел найти последователей даже в тюрьме! Крылатый вздохнул, прикинул дополнительные проблемы — и махнул рукой. Где один, там и восемь. Не так уж и сильно усложняется задача.
Шестнадцатого апреля Коста в последний раз проверил все детали, убеждаясь, что в нужный момент все сработает без сбоев, а в случае, если где-то что-то все-таки пойдет не так — страховка среагирует вовремя.
Оставался один день.
Кровь сочилась тонкой струйкой, почти незаметная на темной ткани домашней рубашки. В противоположность ей энергия уходила широким мощным потоком, с каждым ударом раненого сердца оставляя все меньше шансов на выживание.