Яна Завацкая - Эмигрант с Анзоры

Я сразу заметил легкое движение на тропинке — кто-то шел от ворот Общины. Кто-то один… одинокая фигурка двигалась в мою сторону. И вскоре я безошибочно узнал Пати.

Надо же, оказывается, я все-таки забыл ее. Она красивая… очень. Хотя может быть, другие так и не сказали бы — маленькая, как бы невзрачная. Просто мне ее лицо почему-то милее других. Кажется, она стала старше, взрослее, полукруглые мягкие черты заострились и потемнели как-то. Ну конечно, ведь четыре года прошло. А вот глаза я хорошо помню, остренькие карие блестящие глаза и тонкие ровные брови, дугой взлетающие к вискам. Тонкие запястья как-то сиротливо торчат из рукавов общинной куртки.

Она шла все медленнее, недоуменно оглядываясь. Я пропустил ее чуть дальше, вылез из ямы и в несколько бесшумных прыжков оказался на тропинке позади Пати. Не слышит… я окликнул ее.

Она медленно, очень медленно обернулась. Долго смотрела на меня. Изучала? Хотела убедиться, что это именно я?

— Здравствуй, Пати, — сказал я.

— Где ты мог спрятаться? — она оглядела местность, — здесь же негде.

Ей не пришло в голову, что я мог сидеть в леске в десяти метрах от нее.

— Там, — я махнул рукой. — Ну что, Пати? Как дела?

— Хорошо, — ответила она машинально. Я шагнул к ней, протянул руку. Правую. Она подала мне свою, мелькнули белые знакомые насечки на запястье. Ладонь ее лишь бессильно скользнула в моей руке… задержалась. Отпустила. И тут Пати увидела, видимо, случайно скосив глаза. Снова поймала мою руку, перевернула, внимательно осмотрела чистое, без номера, запястье.

— Ты… — она посмотрела мне в глаза.

— Я был на Квирине. Я живу теперь на Квирине. Пати, я прилетел, чтобы с тобой увидеться.

Она молчала, видимо, не зная, что сказать.

— Я должен рассказать тебе все. Пойдем куда-нибудь… присядем, — предложил я.

— Пойдем на трубы, — быстро сказала Пати. Я кивнул. Это действительно было достаточно укромное и малопосещаемое место, к тому же — за пределами ограды.

Спереди возвышалось здание старого дерево-обделочного цеха — еще бревенчатое… теперь там был склад. Проволочная ограда на фоне потемневших, покрытых мхом бревен казалась почти незаметной.

Сзади стеной стоял лес. Трубы газопровода — желтоватая и серая — тянулись направо и налево, уходя в бесконечность, наглядно демонстрируя аксиому о параллельных, которые никогда не пересекутся — на земле. Я вскарабкался вслед за Пати на желтую трубу, сел, упираясь ногами в серую. Может быть, хоть здесь что-то шевельнется в душе… вот на этой трубе, оседлав ее верхом, зажав в зубах дымящийся чинарик сенки, сидел Таро. Арни стоял посредине, левую ногу на желтую трубу, правую — на серую, маленький, щуплый повелитель мира, бурно жестикулируя, разглагольствовал о чем-то по своему обыкновению.

Нет, не помню. Равнодушие. Тоска.

Здесь мы первый раз с Пати поцеловались. Нет, не помню. Вот она, Пати — и это ее я мог целовать? Чужая… милая, хорошая девочка, красивая… не моя.

Она сидела на трубе, свесив ноги, аккуратно сложив руки на коленях — как примерная ученица. Внимательно слушала. Я рассказал ей все. Все, по крайней мере, что смог, что счел уместным… Я закончил рассказ. Пати молчала, упорно глядя в землю.

— Ты осуждаешь меня? — спросил я, придвигаясь к ней ближе. — Я был неправ?

— Не знаю, — сказала Пати, словно очнувшись, — не знаю. Понять тебя можно. Ты спасал свою жизнь. Зайнеке — я тоже считаю его несправедливым человеком. Он, конечно, был неправ…

В голосе ее явственно слышалось «но».

— Но ты на моем месте так бы не поступила? — спросил я.

— Не знаю, — повторила Пати, — я думаю, что нет. Но я не имею права так говорить. Я никогда в твоем положении я не была. Тебя можно понять.

Мы немного помолчали.

— А ты изменился, — сказала Пати другим тоном, внимательно посмотрев на меня, — я тебя не сразу и узнала.

— Что, так уж сильно изменился?

— Ну… ты стал такой большой, сильный… такой был маленький, худой мальчик, а теперь… возмужал, — объяснила Пати, — и взгляд у тебя совсем другой.

— Тебе не нравится? — улыбнулся я. Пати пожала плечами.

— Нет, почему же…

— А ты не изменилась, — сказал я. На самом деле я просто ее забыл… может быть, и изменилась. У меня не очень хорошая зрительная память.

— С чего бы мне-то измениться?

— Ну а как у вас дела? — спросил я, — расскажи хоть…

Пати начала рассказывать, оживилась. Я тоже слушал с огромным удовольствием. Надо же, как много изменилось. Во-первых, половина наших мальчишек сейчас в армии, война же идет. Элт и Риан погибли. Лилла замуж вышла… ты его не знаешь, его к нам перевели из Туйской Общины. Несколько человек получили места в Магистерии. Надо же, и рыжий Ким получил… ну да, у него появился шанс, поскольку нас троих не стало. Сама Пати стала старшей по этажу — общественной работы теперь очень много, но ей нравится, она общается с людьми, кому-то помогает… активно участвует в проведении общих праздников и мероприятий. Она и раньше была общественницей (провести конкурс на лучшего знатока истории Лойга, организовать вылазку на природу, протолкнуть чью-нибудь идею по оформлению стенда, выслушать желающих поплакаться в жилетку…), и по тому, с каким оживлением, с какими раскрасневшимися щеками Пати заговорила об этом сейчас, я понял, что пожалуй, в этом она нашла свое призвание.

По призванию и общественному долгу Пати знала все обо всех. И я выслушал подробнейший рассказ о каждом из наших общих знакомых… У всех дела обстояли относительно хорошо. Кое-кто женился и ушел в Семейную общину, Пати знала и о них — у кого родился ребенок, у кого какие отношения в семье… Умер только пожилой мастер из нашего цеха, у него давно с сердцем было неладно.

— Ну а ты? — вдруг спросила она, прервав себя. — О себе-то расскажи… как ты там живешь, на Квирине?

Я подумал.

— Это трудно передать, Пати… Там совсем другая жизнь, понимаешь?

Она сочувственно кивала.

— Но там жизнь. Настоящая жизнь. Там, конечно, гораздо богаче живут, спокойнее… но не в этом дело. Это наоборот вначале меня отталкивало и в тоску вгоняло. А главное — там можно летать, понимаешь? Я работаю полицейским, ну это, как наши Треуг… в смысле, Управление Охраны. Можно видеть разные миры, звезды, всю Галактику…

Мне казалось, что Пати именно это и может заинтересовать. Я рассказывал о людях Квирина — как они живут. Какие они… талантливые, умные, добрые. Какие у них семьи, как они любят детей. Пати слушала, как мне показалось, доброжелательно.

— Зачем ты прилетел сюда? — спросила она, когда я выдохся.

— За тобой, — ляпнул я. Тонкие изогнутые брови взлетели вверх. Недоуменно.