Дмитрий Хоменко - Единственный принцип - 1

— Запомни, Якоб, ничто так не облегчает нашу жизнь, как продажные твари, — почти шепотом обратился Ян к ближайшему к нему подручному, наблюдая за тем, как с легким скрежетом открываются добротно сделанные монастырские ворота. После этого какой–то монах вышел из них и стал пристально вглядываться в предрассветную мглу. Лицо Залеского стало последним, что он увидел в этом мире.

— Никого не оставлять в живых. Чем больше крови, тем лучше, — уже не таясь, напутствовал Ян своих головорезов, заполнявших двор монастыря.

Все последующее происходило без привычного в таких случаях шума. Лишь бряцанье оружия, топот сапог и предсмертные стоны жертв нарушали предрассветную тишину. Женщин и детей, способных дополнить происходящий ужас душераздирающими криками, не было в этом месте, а захваченные врасплох монахи и раненые повстанцы просто не успели прийти в себя и оказать хоть какое–то сопротивление. Подручные же Залеского слишком часто сеяли вокруг себя смерть. С тщательностью бездушных машин они методично выискивали и убивали безоружных людей, не оставляя им ни малейшего шанса на спасение и мысленно предвкушая дальнейший грабеж. Солнце еще не успело подняться над деревьями, а усталые от бессонной ночи и пресытившиеся кровью головорезы уже покинули разгромленный монастырь, унося с собой невиданную ранее никем из них добычу. Только Залеский не думал в это время об обильно политом человеческой кровью богатстве, — он с нетерпением предвкушал дальнейшее развитие событий, не сомневаясь в успехе задуманного им.

Солнце уже во всю поджаривало разбросанные по всему двору трупы, когда настоятель Гавриил решился покинуть свое убежище. Он долго бродил по монастырю и безумными глазами смотрел на растерзанные тела и разграбленные святыни. Его сознание отказывалось принимать увиденное, подменяя его мистическими картинами.

Гавриил бродил по сумрачному безмолвному лесу, раз за разом натыкаясь на холодные, как камень деревья. Панический страх остаться здесь навсегда охватил его и заставил судорожно бросаться из стороны в сторону. Он пытался кричать, но лес тут же впитывал все издаваемые им звуки, и от этого страх становился вовсе невыносимым. Вдруг Гавриил увидел впереди маленького сухощавого старика, пристально наблюдающего за ним. Но как только монах бросился в его сторону, он развернулся и пошел в противоположном от него направлении. Как не пытался Гавриил догнать его, спотыкаясь и падая в отдающую могильной сыростью пыль, это ему никак не удавалось. Расстояние между ними оставалось таким же, как и прежде, как будто человек сам толкал старика впереди себя с помощью какого–то невидимого приспособления. Наконец монах не выдержал и, в очередной раз упав, уже не вставал, тихо рыдая от бессилия. Вдруг, повернув на бок голову, он увидел чьи–то грязные босые ноги. Посмотрев выше, он увидел все того же старика, стоящего рядом с ним и с безучастным видом взиравшего на страдания монаха. Тот поспешно поднялся с земли и посмотрел старику прямо в глаза. Если бы Гавриил знал, что в них увидит, то бежал бы не за стариком, а подальше от него. Через мгновение он так и сделал. К его удивлению, лес перед ним исчез точно так же незаметно, как и появился. Его сменили каменные ступени, стесанные временем и человеческими ногами. Гавриил карабкался на четвереньках все выше и выше, но ступеням не было видно конца. Только какой–то шут в уродливом колпаке вдруг выпрыгнул ниоткуда перед самым его носом и с размаху плюхнулся задом на каменные ступени. Его лицо было раскрашено в черный и белый цвета нарочито несимметрично, а огромные фиолетовые губы искривились в ехидной ухмылке. Памятуя о старике, монах не спешил встречаться с ним взглядом, но когда все же решился, с облегчением вздохнул, — ничего, кроме циничной насмешки в них не было.

— Тебе бы радоваться, Гаврила, а ты все бегаешь как неприкаянный. Хороши все–таки цацки. Так, глядишь, и до ста лет дотянешь, а то и больше. Предыдущий хранитель до ста четырнадцати дожил, — заговорил с ним шут. Потом скептически посмотрел на него и сам себе возразил. — Нет, ты, пожалуй, долго не протянешь. Тот побрякушками лишь в особых случаях пользовался, а ты вон какую бурную деятельность развил. Хорошо–то страждущие благодарят, не обижают? Только вот над кочевниками грязными зачем так поизмывался? Ну решил на тот свет отправить, так отправляй. А страх такой, что они все перед смертью с ума сходили, зачем нагнал? Вот теперь и сам побегаешь.

Смысл сказанного шутом начал постепенно доходить до Гавриила, и он снова ощутил боль от ожога на груди, последнего из многих оставленных кулоном и кольцом, висевшими на цепочке у него на шее. Каждый раз, когда монах обращался к скрытой в них непостижимой для простого человека силе, они выжигали очередное тавро на его теле. Но творимые при этом чудеса были способны заглушить самую нестерпимую боль. И вот наступила расплата за то, что он возомнил себя всесильным вместо того, чтобы просто хранить древние реликвии, много веков назад украденные его предшественниками и передаваемые избранным.

Гавриил накрыл рукой скрытые под одеждой предметы и, забыв о присутствии шута, снова начал подниматься по ступеням. Вдруг пропасть разверзлась у него под ногами, и он провалился в черную пустоту. Все что осталось монаху, это безучастно дожидаться смертельного удара.

Гавриил медленно приходил в сознание, лежа на холодных камнях у монастырской стены. Лишь почувствовав падающие на него капли дождя, он открыл глаза и уставился на хмурое небо. Потом он увидел человека, стоявшего возле него и холодным взглядом смотревшего ему в лицо. Древние реликвии снова дали о себе знать, только в этот раз монах почувствовал еще не ведомый ему ледяной холод, исходивший от них. Гавриил понял, что наступил тот момент, который всеми силами оттягивали многие поколения посвященных. Монах с трудом приподнялся и прислонился спиной к стене. Человек продолжал молча наблюдать за ним.

— Ты все–таки нашел нас, — обратился к нему Гавриил, сопроводив свои слова тихим стоном. — Вот и все.

Человек продолжал молча смотреть на него, а монах в свою очередь стал с интересом разглядывать его самого. Ничего необычного, кроме глаз, он в нем не увидел. Но Гавриил знал, что перед ним стоит именно тот, от кого тайное братство так долго прятало принадлежащие ему по праву реликвии. Монах окоченевшими руками с трудом снял цепочку с шеи и молча протянул ее законному владельцу. Тот взял ее и повернулся, чтобы уйти.

— Я не хочу умирать, — срывающимся голосом сказал ему в спину Гавриил, но человек, похоже, его даже не услышал.