Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

Странно было вспоминать того себя — двухлетней давности, у тёмного окна, ещё Ракитина больше, чем Стрешнева, ещё не понимавшего толком, что с ним стряслось. Тот человек был перепуган, растерян, одинок до отчаяния в чужом, непонятном мире. Он не знал ни как держать себя, ни что говорить, ни кому верить; он играл роль, ежеминутно боясь сбиться; он был самозванцем, чувствовавшим себя самозванцем. И вот этот перепуганный самозванец сказал себе у тёмного окна простое, мужицкое почти «ладно, поехали» — и поехал, и вёз себя два года через паводки, доносы, стройки, смерти, — и довёз до того, кем я стал теперь: до человека, который сидит у того же окна спокойно, по-хозяйски, не играя никакой роли, потому что роль срослась с ним намертво, стала им, и играть больше нечего — есть кого быть.

С этих двух слов — «ладно, поехали» — всё и началось. С тихого, без надрыва, согласия принять доставшееся: чужое тело, чужую семью, чужой запущенный город, чужие долги и чужих врагов.

Я часто думал потом, что в этих двух словах, сказанных в первую ночь, и был весь секрет — если есть какой секрет в том, как чужое становится своим. Не роптать на доставшееся, не отчаиваться, не искать виноватых и не жалеть о прежнем, а сказать «ладно» и взяться. Принять — и работать. Большинство, попав в беду, в чужое, в непоправимое, тратят силы на ропот, на «за что мне это», на тоску о прежнем; и оттого тонут. А кто говорит «ладно, поехали» и берётся за то, что есть, тот выплывает. Я выплыл. Не потому, что был сильнее или умнее других, а потому, что в первую же ночь не стал роптать, а сказал «поехали». С этого всё. Я не выбирал этого — это свалилось на меня, как сваливается на человека судьба, не спрашивая. Я мог бы сломаться, спиться, опустить руки, как опустил их, видно, прежний Стрешнев. А я сказал себе тогда у тёмного окна: ладно, поехали, — и поехал. И вот, два года спустя, у того же окна, за которым горит теперь выпрошенный мною фонарь, я оглядывался на эту дорогу — и видел, что приехал.

Я перебирал в памяти эти два года — медленно, подробно, как перебирают старые письма зимним вечером. Первую растерянную весну, когда всё было чужим и страшным, когда я каждый день боялся выдать себя, не понимал реалий, путался в людях и обычаях. Первый паводок, едва не смывший город, и себя по пояс в ледяной воде. Долгушина, разглядевшего во мне человека и выучившего азам. Дамбу. Школу. Фонари — вот этот самый фонарь за окном. Завод, выстроенный с нуля, с гнильём под видом леса, с бессонными сметами. Гордеева — тёмной нитью через всё, от первого доноса до последнего вздоха у одра. Анну, уехавшую на курсы и вернувшуюся взрослой. Николая, выросшего из мальчика в студента. Аграфену, оттаявшую из настороженной тёщи в почти мать. Варвару с её терпеливой открытой дверью. Целую жизнь — вторую мою жизнь, прожитую за два года так полно, как первая не прожилась за тридцать восемь лет.

Приехал. «Поехали» обернулось приездом. Чужой город стал своим. Чужое тело — мною. Чужая семья — родной. Чужие долги — выплачены, чужие враги — кто примирён, кто похоронен. Запущенное хозяйство — налажено. Я ехал из той тёмной первой ночи неведомо куда, на одном «ладно, поехали», — и приехал сюда, к этому тихому послекрещенскому вечеру, к фонарю за окном, к Аграфене с вязаньем, к детям, считающим в Петербурге дни до лета, к женщине на Торговой, ждущей сватовства, к городу, который стал мне роднее всех городов на свете. Дорога, начатая словами «ладно, поехали», привела домой. И, оглядывая её всю, от тёмного первого окна до нынешнего, со светящимся фонарём, я думал, что не отдал бы этой дороги ни за что — ни за возвращение в прежнюю, нижнеярскую жизнь, ни за иную, лёгкую судьбу. Дорога была трудная, местами страшная, не раз я едва не сорвался; но она была — моя, настоящая, прожитая до конца, в полную силу, и привела она туда, куда стоило прийти. А лёгкие дороги, я знал по прежней жизни, никуда не приводят — по ним идёшь и идёшь, гладко да бесцельно, и приходишь к пустоте. Эта же, трудная, привела к полноте. И за полноту платят трудностью дороги — иной платы за неё нет и быть не может.

* * *

Я вспомнил и другой вечер — летний, прошлогодний, в финале второго года, когда мы с Аграфеной сидели вот так же у окна, и она сказала мне: «У тебя получилось». А я ответил: «Получилось».

Тогда, летом, я думал, что это и есть итог. Отбит третий удар, дети дома, дом полон, Гордеев затаился. «Получилось». Но я ошибался: то был не итог, а только перевал. После того лета был ещё целый год — самый, может быть, важный: год, в который Гордеев умер, и война кончилась, и дети уехали в большую жизнь, и Варвара сказала «подожду», и я научился жить в мире, без врага. Тот летний «итог» был не концом, а серединой; настоящее «получилось» пришло только теперь, этой зимой, когда всё наконец сошлось, закрылось, улеглось.

И, сидя у окна в падающий снег, я думал, что, может, и нынешнее «получилось» — тоже не конец, а только новый перевал. Что после этой зимы будет весна, и свадьба, и новый год работы, и ещё годы, и ещё перевалы, которые покажутся итогами, а окажутся серединами. Так и идёт жизнь: от перевала к перевалу, и каждый кажется вершиной, пока не взойдёшь на следующий. И в этом нет ни обмана, ни печали — в этом сама природа живого: расти, идти, всходить, не останавливаясь, потому что остановишься — и начнёшь гнить, как сгнил остановившийся Гордеев.

Думал я и о том, как причудливо распорядилась мною судьба — и как мало я понимаю в её распоряжениях. За что мне досталась эта вторая жизнь? Я не был в первой ни святым, ни злодеем — обыкновенный был человек, замотанный службой холостяк, каких тысячи. И вдруг — смерть на мокром проспекте, и пробуждение в чужом теле, в чужом веке, и два года, перевернувшие всё. За что? Зачем? Я не знал и, наверное, не узнаю никогда. Может, ни за что и ни зачем — просто случилось, как случается всё