Михаил Белозёров - Атомный век

И вдруг его вдруг осенило: что идти‑то некуда, что это тот самый временной континуум, о котором они болтали, давным — давно закрылся и что ему страшно повезло, что он унёс ноги из другого времени, где происходят совсем другие события, совсем другие войны и где старший прапорщик Гаврилов, совсем не похожий на настоящего Гаврилова, почему‑то воюет в славном городе Смоленске. Может, зря я его? — со стыдом подумал Берзалов и всё никак не мог решить этот вопрос: зря он ударил или не зря, и зачем Бур взорвал гранату? Эти вопросы его мучили всю жизнь, но он так и не нашёл на них ответа.

В сам Харьков, над которым в медленном хороводе застыли чёрные тучи, уходящие в поднебесье, Берзалов не пошёл. Памятуя слова генерала Грибакина, обежал его западнее, пока странные тучи не остались в тылу. Мало ли что там, сказал он сам себе. Опять же «зелёная», то бишь «умная пыль». Что это такое? Никто не знает.

Трассу М-20 пересекли между Дементеевкой и Слатино, а потом, повинуясь голосу Спаса, повернули на юг, двигаясь не по основным дорогам, а вдоль лесопосадок, маскируясь длинными полосами радиоактивной пыли, которую поднимал ветер и засыпал бесплодные поля.

И ничего с ними не произошло. Никто на них не напал, никого они не обнаружили. Разве что гражданских, похожих то ли на «дубов», то ли на бродяг. А к вечеру того дня неожиданно нашли горючее в деревне Синичино. Хорошее было село — тихое, уютное, вдали от дорог и больших населенных пунктов. С одной стороны круто возвышался древний берёг, сложенный из белой глины, а с другой — сколько хватало глаз, простиралась равнина, древнее дно моря, заросшее сосновым лесом, через который протекала широкая и полноводная река — Северский Донец. В воздухе стоял запах чабреца. Даже радиация здесь была почти что в норме, хотя Харьков находился всего в пяти часах езды по прямой. Однако сказывались низина, холмы, леса и река. Если бы не зеленоватый цвет неба, можно было даже забыть о минувшей войне. Наверное, таким выглядел рай, когда в нём забыли о людях, подумал Берзалов.

— Хорошо… — сказал Русаков, спрыгивая на землю и изгибаясь, как лук.

Берзалов промолчал, ему было не до лирики. Кец с криком: «Ура!!!» бросился к реке. Сэр хватал его за запятки. Припёрся беззубый столетний дед с клюкой в руках:

— Дмитрием меня зовут. Вы чьи будете, хлопцы? — прошепелявил он, пристально глядя подслеповатыми глазами.

— Мы, дедушка, советские, — пошутил Сундуков, тоже спрыгивая на землю и с изумлением разглядывая крохотный рай.

— Неужто? — изумился дед Дмитрий.

— Они самые, — подтвердил Берзалов.

— Из самой Москвы?

— Из самой.

— Значит, стоит, родимая?

— Стоит… куда она денется, — соврал Берзалов, потому что скажи правду, дед ещё с расстройства возьмёт да окочурится.

— Это хорошо! — обрадовался дед Дмитрий и перекрестил ту часть света, где в его понимании была столица.

— Один вы здесь? — спросил Берзалов.

— Три семьи, одни старики. У нас‑то глухомань, — наклонившись, вроде как по секрету, сообщил он с непонятным намеком.

— Да видим, видим, — сказал Берзалов. — А укрепрайон от вас далеко?

— Чавой? — спросил дед Дмитрий. — Не — е-е… у нас тихо, — и снова возгордился этим обстоятельством.

Должно быть, у них, действительно, здесь тихое место, решил Берзалов, местный рай на фоне атомного века.

— Я говорю, о Комолодуне что‑нибудь слышали?

— Мы, милок, здесь, как в тридевятом царстве, — засмеялся дед Дмитрий, обнажая десна без единого зуба, — давно ничего: ни хорошего, ни плохого не слышим. Глухомань небесная.

— А на постой у вас встать можно? — Берзалов понял, что от деда большего не добьёшься.

— А чего ж нельзя?! — обрадовался дед Дмитрий. — Выбирай любой дом, все пустые, и живите, сколько хотите.

— На одну ночь, — сказал Берзалов.

— А хоть на сто лет! Пойду старуху обрадую — военные вернулись. Курицу зарежем… самогона достанем… Вечерком посидим… — пригрозил он.

Поглядел Русаков на деда Дмитрия, который поспешал по единственной улице деревни, как молодой, и ехидно бросил Берзалову:

— Где этот укрепрайон, лейтенант?.. А?.. Что мы ищем?..

Разумеется, Берзалов давно сообщил ему о приключениях генерала Грибакина в районе Харькова, но, похоже, капитан то ли не поверил, то ли не принял к сведению. Берзалов не стал спорить. Надоело ему спорить, потому что сколько можно спорить даже с самим собой. Он ещё не отошёл от утренней трагедии, и на душе у него было муторно. Надо было привести себя в порядок и собраться с мыслями. А мысли у него неизбежно возвращались в Буру и его последнему крику. Вот Берзалов и гадал, почему экипаж Гаврилова напал на них? Ответа не было, поэтому он и мучился, а вступать в пререкания с капитаном не хотел. Не тот случай. Кто и как уничтожил пять предыдущих разведок, тоже непонятно. Мало того, у Берзалова появилось ощущение, что все они погибли или по глупости, как вертолетчики, которые летали по одному и тому же маршруту до деревни Поныри, или попали в засады, которые, как известно, не имеют постоянной дислокации. Значит, что?.. — думал он. Значит, укрепрайон существует реально, контролирует область и периодически устраивает засады. Вот то единственное правдоподобное объяснение, происходящему. Но делиться с капитаном свои выводами посчитал преждевременным, потому что капитан был настроен скептически. Берзалов давно заметил у него эту чёрту характера. Похоже было, что пока капитан сам не убедится, не пощупает руками, верить кому‑либо на слово не намеревался. Самое странное заключалось в том, что он также не поверил в лоферы, а теневые люди были для него всего лишь случайностью, игрой природы, а не паразитами, пришедшие следом за инвазивными захватчиками, как решили все. В общем, капитан раздражал Берзалова, как соринка в глазу.

Берзалов отдал команду Архипову занимать пустующие дома, готовить ужин и сварганить баню.

— А то грязные, как чёрти, — сказал он, глядя на чёрное лицо Архипова и Русакова, последний так и не сумел оттереться от праха теневых людей. Одежда тоже была чёрная, словно они записались в трубочисты.

Он взял мыло, полотенце, запасную форму и пошёл умыться. По берегу река заросла огромными, синевато — зелёными лопухами, а прямо под мостками плескались жёлтые лилии. Непуганые лягушки сытно плюхнулись в воду и даже не хотели плавать, а лежали в тине и с изумлением разглядывали Берзалова. Кец и Сэр бесились на косе.

Русаков не отставал и надоедал до тех пор, пока Берзалов не отмылся.

— Слушай, капитан, — сказал он, уловив наконец, что прёт от капитана, мягко говоря, беспокойством аж за километр, — сидел бы ты со своей Зинаидой. Чего с нами попёрся? Сам же напросился.