Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

* * *

А на кладбище случилось то, чего я не ждал и что стало для меня главным во всех этих похоронах.

К свежей могиле, к гордеевскому склепу, когда уже опустили гроб и стали засыпать, подошёл Морозкин.

Я не звал его и не ждал — мне и в голову не пришло, что он придёт. Морозкин, чей род враждовал с Гордеевыми полвека, чей отец сгорел, по сути, из-за Гордеевых, чей склад они спалили в шестьдесят четвёртом, — Морозкин пришёл на похороны своего родового врага. Пришёл тихо, не напоказ, стал в стороне, у края, в своём старообрядческом тёмном кафтане, и стоял, сняв шапку, глядя, как засыпают могилу.

Я подошёл к нему.

— Не ждал вас, Савва Парфёнович, — сказал я тихо.

— Я и сам не ждал, что приду, — отозвался он так же тихо, не отрывая глаз от могилы. — Собирался — нет, думал, не пойду, чего мне там. А утром встал — и пошёл. Ноги сами понесли.

Он помолчал, глядя, как падают на крышку гроба комья мёрзлой земли.

— Полвека, Павел Андреевич, я этот род ненавидел. Отца моего они со свету сжили, можно сказать. И я ненавидел — крепко, по-настоящему, как умеют у нас на Заречной ненавидеть, до могилы. А вот он в могиле — и нет во мне ничего. Пусто. Куда делось — не знаю. Выгорело, видать, дотла. Стою над его могилой, над врагом родовым, — а в душе не злость, не радость, что пережил, а одна жалость да тишина. Сравняла нас смерть, Павел Андреевич. Его в яму — и меня туда же скоро. Чего ж теперь делить.

Он перекрестился — по-своему, двуперстно, по-старообрядчески, — над могилой человека, которого ненавидел полвека.

— Вы ему мои слова передали? — спросил он. — Тогда, у одра? Что зла не держу?

— Передал, Савва Парфёнович. И он вам передать просил. «Я тоже», сказал. Через силу, еле выговорил. «Скажи ему: я тоже».

Морозкин постоял молча. Потом кивнул — медленно, принимая.

— Ну вот и кончили, — сказал он. — Полвека грызлись два рода, а кончили над ямой одним «я тоже» с обеих сторон. Так оно, видно, и положено всякой вражде кончаться — над ямой, поздно, когда уж и делить нечего. Лучше бы раньше. Да раньше не умеем. Гордыня не пускает.

Он надел шапку, постоял ещё.

— Я вот о чём думаю, Павел Андреевич. Мы с Гордеевым полвека силы тратили друг на друга. Я — чтоб от него обороняться, он — чтоб меня извести. Сколько за полвека на эту вражду ушло — и денег, и нервов, и бессонных ночей, и здоровья. А кабы ту силу да на дело, на город, на детей — сколько бы доброго наделать можно было! А мы — друг на друга.

Он покачал головой.

— Вот что обиднее всего: не то, что враждовали, а что впустую жизнь на это положили, оба. Он-то уж точно впустую — что после него осталось? Лабазы да злоба. А я хоть с вами под конец дело завёл, кирпич, отстроил кое-что. Но и я полжизни на пустую вражду извёл. Жалко. Не его жалко — жизни жалко, что так глупо тратится на грызню.

— Зато вторую половину вы не на вражду тратите, Савва Парфёнович, — сказал я. — А на дело. На завод, на школу, на город. Это и есть, может, единственная поправка, какую можно внести: не вернёшь потраченное на вражду, но остаток можно положить на доброе. Вы и кладёте.

— Кладу, — согласился он. — Поздно начал, да кладу. — Он перекрестился ещё раз на могилу. — Ну, прощай, Тарас Лукич. Отгрызлись.

И пошёл с кладбища — старый, прямой, в тёмном кафтане, последний из рода Морозкиных, переживший последнего из рода Гордеевых и не нашедший в этом ни торжества, ни радости, а одну усталую жалость да позднюю мудрость, которая всегда приходит над могилами и всегда слишком поздно, чтоб переменить прожитое.

— Это вам зачтётся, Павел Андреевич, — бросил он уже от ворот. — Что свели нас. Без вас бы так и ушли врагами в две ямы.

* * *

Засыпали могилу. Народ стал расходиться.

Я постоял ещё немного у свежего холмика, под которым лёг Гордеев, и думал о том, что вот и закрылась последняя страница долгой книги. Восемнадцать лет вражды Гордеевых с Морозкиными; полтора года моей войны с Тарасом Лукичом; три отбитых хода; вся эта борьба, занимавшая столько места, евшая столько сил, — всё легло теперь под этот холмик, всё кончилось, как кончается всякая людская распря, — могилой, тишиной, поздним примирением над ямой.

И с этой могилой кончалась эпоха города. Тридцать лет Бережанск жил с Гордеевым как с данностью, сверялся с ним, оглядывался на него, боялся его; и вот его не стало, и город входил в новое, безгордеевское время, ещё не зная, каким оно будет. Я как городской голова стоял у начала этого нового времени — теперь уже без серьёзного противника, с полнотой власти, которая меня самого тревожила больше, чем радовала. Мне предстояло вести город дальше — без врага, без того сопротивления, что держало меня в форме полтора года. И я давал себе, стоя у могилы, всё тот же зарок: не дать этой безоппонентной полноте себя испортить, беречь тех, кто смеет перечить, помнить гордеевскую судьбу как предостережение — вот к чему приходит сила, не знающая над собой ни узды, ни любви.

Снег к третьему дню перестал, лёг, подмёрз; кладбище стояло белое, тихое, с чёрными крестами и склепами, проступающими сквозь снег. Где-то на тополе у собора, должно быть, ещё кричали последние грачи перед отлётом.

Я постоял ещё над засыпанной могилой, один уже — все разошлись. И поймал себя на странной мысли: что мне будет недоставать Гордеева. Не его самого, конечно, — а того, чем он был для моей здешней жизни: точкой отсчёта, мерой, тёмным зеркалом, в которое я полтора года глядел, проверяя себя. Всякий раз, делая ход, я невольно прикидывал: а как бы поступил Гордеев? — и поступал наоборот, и в этом «наоборот» выверял свою линию. Он был