Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

мне нужен, чтобы доказать себе, что я не самозванец в чужой жизни. А теперь мера сместилась. Теперь я мерил себя не тем, что построю при себе, а тем, что останется после. И эта новая мера была покойнее прежней, потому что снимала вечную гонку за результатом, который всё равно никогда не бывает окончательным: всегда есть следующая печь, следующая школа, следующий год. Гонишься за результатом — и нет тебе покоя, потому что результат, едва достигнут, тут же отодвигается дальше. А сажаешь сад — и покоен, потому что саду не нужно, чтобы ты дожил до его тени; саду нужно только, чтобы ты его посадил и не мешал расти.

Гордеев всю жизнь гнался за результатом — за деньгами, за пристанью, за властью над городом, — и оттого, верно, и не знал покоя ни дня, и теперь, на краю, не знал тем более, потому что результат, к которому он гнался, обратился в прах прямо у него в руках: и пристань уходила, и власть ушла, и деньги некому оставить, кроме неудачного сына да жадного поверенного. Он сажал не сад. Он копил урожай — а урожай гниёт, если его только копить и не сеять заново.

Закрыл тетрадь. За окном горел фонарь. Дом был ещё полон — Вера уехала, но Николай ещё не уехал, и наверху ещё теплился свет. Скоро опустеет. Но печь будет работать, и школа расти, и кирпич копиться, и город — стоять. Я погасил лампу и пошёл спать спокойно, как спит человек, посадивший сад, которому всё равно, доживёт ли он сам до тени: тень будет, и под ней сядут другие, и этого довольно. А завтра дым из заводской трубы потянется снова — ровно, без рывков, как тянется над всяким делом, которое наконец пошло само.

Первого сентября открылась фабричная школа.

Я шёл на открытие пешком, через весь верхний город к Торговой, где при фабрике Варвары отвели под школу две комнаты, — шёл и думал, что вот этого дня я, пожалуй, ждал больше, чем отзыва дела Раздольского. Дело Раздольского было оборона: отбить, сохранить, не дать отнять. А школа была наступление — то, ради чего и стоит обороняться. Можно всю жизнь отбивать удары и так ничего и не построить; а можно строить, и тогда отбитые удары задним числом получают смысл. Полтора года я отбивался и строил вперемешку. И вот сегодня строилось — не дамба, не печь, а то, что важнее камня: открывалось место, где детей рабочих будут учить грамоте.

Утро было ясное, по-сентябрьски свежее, с той первой прохладой, в которой уже слышна осень, но ещё не зябко. По Торговой шли принаряженные — насколько может принарядиться рабочий люд — отцы и матери с детьми. Дети были умыты, причёсаны, в чистых рубахах, и оттого имели вид непривычно торжественный и оттого же стеснялись. Их вели в школу — впервые в роду, должно быть, в большинстве этих семей; деды и прадеды этих детей грамоты не знали, отцы по большей части тоже, а вот дети пойдут учиться, и это было событие не для одного дня, а для целого рода, хоть сами они того ещё не понимали.

У ворот фабрики я приметил знакомое лицо — рабочего с кирпичного завода, кажется, из бригады Тихонова, — он привёл мальчишку лет восьми, держал его за руку крепко, как держат, чтоб не сбежал, и переминался с ноги на ногу с тем растерянным видом, какой бывает у простого человека в непривычном месте.

— Здравствуй, — сказал я ему. — Сына привёл?

Он стащил картуз, поклонился торопливо.

— Привёл, Павел Андреевич. Вот, Сёмку. Жена-то сомневалась — на что, говорит, мужику грамота, в обжигальщики и без грамоты берут. А я подумал: пущай. Хуже не будет. Может, в приказчики выйдет, не в обжигальщики, как я. — Он помолчал и прибавил, понизив голос, словно признаваясь в чём стыдном: — Я ведь сам-то не умею. Ни читать, ни писать. Всю жизнь крестик ставлю, где люди подпись. Стыдно перед сыном-то будет, как он выучится, а я нет. Ну да ничего. Пущай хоть он.

И в этих простых словах — «стыдно перед сыном будет» — было для меня больше, чем во всех речах о пользе просвещения, какие я слышал и читал. Человек отдавал сына в школу, наперёд готовый стыдиться перед ним собственной темноты, — и шёл на этот стыд сознательно, ради того, чтобы сын вышел из той тьмы, в которой сам он остался навек. Это и был тот разрыв круга, о котором потом, в школе, скажет мне Краснов, — но рабочий у ворот сделал его не словами, а делом: привёл Сёмку и снял картуз, и это стоило всех слов.

— Не стыдись, — сказал я ему. — Ты больше сделал, чем те, кто грамотен с пелёнок. Они получили даром, а ты сыну добываешь. Это дороже. Веди Сёмку, не сомневайся. И жене скажи: голова, мол, велел не сомневаться.

Он закивал, заулыбался, повёл Сёмку в школу, оглядываясь, и я подумал, что ради одного этого разговора стоило затевать всю школу, даже если бы пришёл один Сёмка.

* * *

У школы меня встретил Лещев — новый учитель, Симон Афанасьевич, выписанный через казанский канал Варвары.

Я видел его до того лишь однажды, при найме, и теперь приглядывался заново. Человек лет тридцати с небольшим, из духовного звания — кончил Казанскую семинарию, потом учительствовал при приходе и в частной гимназии, — он имел ту особенную складку, какая бывает у небогатых, серьёзных, рано повзрослевших людей, привыкших жить трудом и ответственностью. Не заискивал, не суетился. Поклонился сдержанно, поздоровался ровно, и в этой ровности я прочёл человека, который пришёл работать, а не угождать.

— Готовы, Симон Афанасьевич? — спросил я.

— Готов, Павел Андреевич, — ответил он. — Доска есть, грифели есть, азбуки заказаны, придут к концу недели, а покуда буду по своей одной показывать. Тридцать два человека записалось. Думаю, придёт двадцать пять — иные семьи передумают в последний час, побоятся, что без детских рук в хозяйстве туго. Это обыкновенно. К зиме, когда увидят, что от учения вреда нет, подтянутся и остальные.

Мне понравился этот ответ. В нём не было ни казённого оптимизма, ни жалоб; была трезвая мера человека, знающего своё дело и людей, с которыми будет иметь дело. Он не обещал тридцати двух