Юрий Силоч - Железный замок

Только когда удивительно лёгкое тело рухнуло на землю, Табас, весь дрожавший от страха, словно в лихорадке, и едва не потерявший рассудок, понял, что всё закончилось.

Ни выстрелов ни ударов. Отряд вырезал дикарский город подчистую.

Хутта сошёл с ума.

Это стало понятно позже, когда отряд выбрался на широкий тракт, по которому то и дело проходили длинные колонны дикарей. Поначалу никто не обращал на рыжего бойца внимания — молчит себе и молчит, он никогда не был особенно говорливым. Зато когда Ибар что-то Хутте приказал, тот дёрнулся, отшатнулся, промычал что-то невнятное и едва не сбежал.

Когда его скрутили и присмотрелись, то заметили, что в глазах у их рябого соратника не осталось ни следа мысли — он сделал и увидел слишком много.

Стрельба по детям дикарей, бойня во дворе, добивание раненых ножами, чтоб не тратить патроны, и жуткая находка за городом. Старые жители города — граждане Дома Адмет, собранные в одной огромной братской могиле, даже не присыпанной землей. За километр от него несло тяжёлым трупным запахом, в воздухе вились полчища жужжавших мух и чёрных птиц. Вспухшие на жаре трупы, разрезанные глотки, разбитые головы.

Те, кто не успел или не захотел эвакуироваться, лежали в глубоком рву, рядом с которым валялись лопаты — видимо, практичные дикари заставляли их перед смертью самим рыть себе могилу. Табас слишком хорошо знал, что тут произошло — за время службы в Легионе видел и не такое, но вот на Айтера и его бойцов вид безжалостно вырезанных горожан оказал очень тяжёлое воздействие.

Впрочем, Хутта был не единственным, кто повредился умом — Прут также проявлял очень тревожные наклонности.

Гибель Нема, с которым они вроде как даже не были особенно дружны, и последующие события будто сорвали у здоровяка в голове некую планку — он стал агрессивен и кровожаден, практически до полной неуправляемости. Почти всё время здоровяк шёл, рассказывая, как резал раненых дикарей, как стрелял в них, как проламывал черепа прикладом — вот этим, гляди, даже пятно осталось — и угомонить его мог только Ибар, к которому он стал питать какую-то непонятную привязанность. На колонны дикарей, двигавшиеся на север, он глядел волком, то и дело выспрашивая разрешения кого-нибудь пристрелить, либо сходить в разведку и кого-нибудь украсть, дабы пытать и допрашивать — именно в таком порядке.

Единственным из бойцов Айтера, кто сохранил здравый рассудок, оставался Руба — и то наверняка в силу своей природной флегматичности. Ну и, наверное, профессии: Табас был готов ставить деньги, что Рыба «работал» в организации Айтера наёмным убийцей.

Несколько раз посреди караванов переселенцев попадались те, о ком рассказывал Ибар — городские, элита армии погребённого в песках Дома Шекспир. Смуглые здоровяки в добротной коричневой форме, самодельных разгрузочных жилетах, подобии брони и беретах песчаного цвета, вооружённые автоматами и многозарядными винтовками вместо привычных ружей. Кое-кто нёс самодельные гранатомёты, виденные Табасом ранее: в качестве направляющих стальные трубы, боеприпасы — трубы диаметром поменьше, начинённые взрывчаткой. Этих вояк было немного, зато впечатление они производили очень сильное. Как правило, эти ребята не шли пешком, а передвигались на машинах: грузовиках, гражданских джипах и пикапах, захваченных у гвардии багги, даже легковушках.

В кузовах у пикапов были смонтированы целые батареи из ракетных установок и Табас, прикинув, понял, что мобильная группа из десятка таких вот колымаг вполне могла устроить на отдельном участке фронта очень весёлую жизнь.

Обычная пехота, уже виденная Табасом, передвигалась исключительно на своих двоих — те самые голодранцы из далёких дикарских деревень, вооружённые как попало и одетые в то, что не забрали беженцы.

Жара стояла неимоверная, казалось, что с каждым шагом дальше на юг воздух раскаляется всё сильнее и сильнее.

Что делать с Хуттой, ещё только предстояло решить. Он был явно опасен для отряда. Прут тоже: кто знает, когда у него сдадут нервы и здоровяк начнёт палить по дикарям просто из желания снести ещё пару голов? Проблемы отряда росли, как гора песка вокруг дачного домика во время пыльной бури. Утешало лишь то, что экспедиция всё-таки двигалась к цели, какой бы она ни была. Оставалось лишь надеяться, что Айтер не соврал и хочет ни много ни мало спасти мир. Только ради этого действительно стоило умирать, убивать и сходить с ума, в противном случае Табас сам с удовольствием задушил бы Айтера голыми руками.

У Хутты отобрали оружие, выдав взамен мешок с награбленной едой.

Этот пир, устроенный в двух шагах от трупов, Табас никак не мог выкинуть из головы и, похоже, не сможет до конца своей жизни. Стоило отзвучать последним выстрелам, как люди набросились на еду: жадно, загребая горстями, даже не утруждаясь стереть капельки дикарской крови. Только Рыба, как человек с более тонкой душевной организацией, предпочитал подуть на кусок или сполоснуть его водой перед тем, как отправить в рот. Все, кроме Ибара, начали тоненько хихикать от нервов и удовольствия, вызванного насыщением. Жуткая картина: смеющиеся люди, жрущие в три горла, а на расстоянии вытянутой руки — грязные босые ноги. Множество мёртвых ног.

— Транспорт нужен, — сказал Ибар во время привала в редком сосновом лесу, пахнувшем смолой и пылью.

По дороге пылила группа дикарей, которые громко переговаривались и смеялись.

— Так давайте я добуду, — предложил Прут. — Давайте, а?

— Ещё не время, — Ибар почувствовал, что здоровяк в его полном распоряжении и не стеснялся использовать это влияние. Айтер лишь угрюмо покачал головой, глядя на это — ещё немного и он останется один на один с наёмниками, которых силой вынудил идти с собой. Чем он запугал Ибара, оставалось для Табаса тайной, но юноша был уверен, что обожжённый вояка вцепится нанимателю в глотку при первой возможности.

Ситуация становилась всё напряжённее и непонятнее: сам Табас уже плохо понимал, почему бы ему не пустить Айтеру пулю в голову и не пойти своей дорогой. Лично его экспедиция уже достала. Если против пятерых головорезов, преданных своему вожаку, они и не выстояли бы, то два на три — уже совсем другой расклад. Впрочем, по Ибару нельзя было сказать, думает он о побеге или нет: наоборот, наёмник рвался вперёд и гнал людей, не делая поблажек даже убогому Хутте, который дичал на глазах.

— Сегодня ночью, — решил Ибар, пораскинув мозгами. — Колонны останавливаются на ночь, вот мы какую-нибудь и возьмём.

— Сдурел что ли? — Айтер поглядел исподлобья. — Там же эти будут. В беретах.