Андрей Попов - Солнечное затмение
-- Вот... Лежало у него в землянке.
Отец Гийом осторожно взял книгу, посмотрел, целы ли страницы, потом небрежно шлепнул себя по лбу, мол: вот я, старый растяпа!
-- Несите ведро воды! Желательно ледяной!
Полуживого Жераса окатили с ног до головы. Вода вперемешку с кровью еще долго капала на серую траву. Душа принца вернулась в горячее от жара тело. Черный мир плавал перед его глазами своими неясными и неконтрастными образами. Шевелились какие-то тени, какие-то пятна огня и что-то похожее либо на человеческие голоса, либо на их многократно отраженное эхо...
-- Ты читал ее?! Говори! -- отец Гийом поднес к самому его носу Книгу Древностей.
-- Да...
-- Ты касался ее своими мерзкими руками, мракобес?!
Ветер на небе что-то озлобленно завыл, глуша тихий ответ. Старик брезгливо стал вытирать платком пятна на кожаной обложке:
-- Простите, братья, это я виноват, выживший из ума склерозник. Весь дом перевернул, не понимая, куда делась рукопись. Нашлась, наконец... -- Он осторожно поцеловал драгоценный фолиант и пошел в сторону деревни.
На полпути он остановился, повернул голову и громко крикнул:
-- Эй, мракобес, ты хоть что-нибудь понял?
Жерас знал, что если он сейчас громко крикнет, то вновь потеряет сознание. Его душа, почти оторванная от тела, болталась в разные стороны и не улетала лишь потому, что зацепилась за какой-то там нерв. Он терпеливо дождался пока угомониться ветер и, обращаясь не к старику, а к нависшему нам миром небу, произнес:
-- Все, что там написано -- правда...
* * *
"Любимец ветров" несся между двумя черными безднами. Одна нависала над ним сверху, другая -- раскачивала снизу. Первая была спокойна и тверда как нерушимый монолит. Вторая всю свою жизнь ревела и возмущалась, издавала истерические стоны и пускала пену. Первая из этих бездн именовалась небом, вторая -- морем. Корабль, надув пузатые паруса, плыл в абсолютной темноте мироздания. Порой казалось, он плывет в никуда, порой -- просто стоит на месте. Слабый факельный прожектор, установленный на бушприте, скучающе глядел в море Древних Атлантов и видел там лишь гребни вздымающихся волн. Море, словно живое, делало глубокие вздохи и выдохи. Корабль то поднимало, то вновь опускало в непредсказуемую пучину вод. Стрелка большого компаса постоянно нервничала. Рулевому матросу иногда казалось, что кроме маленького островка палубы, штурвала в его руках да рева неугомонных вод во вселенной больше ничего не осталось. Ветер трепал паруса, а те, не понимая его дикой ласки, обиженно дулись и хлопали тканью.
На палубе впервые послышался звон цепей...
Двое матросов вывели Дьессара на свежий воздух. Тот закрыл глаза и наслаждался его порывами.
-- Эй, еретик! -- капитан Бьюти, стоящий позади, глотнул из бутылки рома и продолжил начатую мысль: -- А тебе, сволочь такая, не кажется, что за столь вежливое обращение с тобой на этом судне, ты мог бы хоть раз сказать спасибо? Мы тебя даже ни разу не отстегали плетью. Мне некогда, моим матросам -- лень, а господину ученому, представь себе, тебя немного жаль!
Дьессар редко на какие вопросы снисходил до ответа. И сейчас любым, даже самым резким словам предпочел презрительное молчание.
-- Ты, дебильный наш товарищ, все еще думаешь, что мы плывем в Америку? -- Бьюти не выдержал и расхохотался. Когда его одолевал смех, его лицо становилось страшнее звериного оскала, а в широко раскрытой пасти, где каждый нечетный зуб был выбит, подергивался мясистый язык. -- Ой, не могу... Общаться с вами, еретиками, смех и грех...
На палубе появился старичок Антейро Винатэс. Он держал под мышкой пухлую папку каких-то листов. Подошел к матросам, что-то им взялся рассказывать, но те закричали на него, и тот убрался восвояси.
-- Поверь мне, еретик! Поверь старой морской крысе! Уж я-то видел Рассеяние собственными глазами. И не раз! -- Бьюти сделал еще несколько глотков. -- Толстый хрен тебе в задницу, а не Америку! Нет ее и не было никогда! Да, впрочем... что я перед тобой распинаюсь? Скоро сам все увидишь.
Капитан с наслаждением выцедил из бутылки последние капли, несколько раз провернулся вокруг своей оси, как при метании ядра, и закинул ее в пучину неугомонных вод. Море Древних Атлантов, скрытое густым туманом мрака, безвозвратно глотало всякий предмет и всякий звук, к нему обращенный. Даже эха не оставалось.
-- Во как! -- пьяно воскликнул капитан. -- Сколько не бросал за борт бутылок, назад еще ни одна не прилетела! Хоть бы черт какой-нибудь в меня чем-нибудь запустил... Как ты считаешь, еретик, в этом море черти живут или нет? Воду кто в нем мутит? Я, старая морская крыса, знаю ответ на любой вопрос, но вот на этот -- хоть убей -- ничего не могу сказать. Кстати, если ты хоть раз назовешь меня старой морской мышью -- прирежу на месте. Только крысой, понял?
Антейро Винатэс вновь подошел к матросам.
-- Ну послушайте, разве вам это не интересно? -- его старческий голос почему-то походил на детский, только с легкой хрипотой. -- Представьте... Нет, закройте глаза и представьте: весь наш мир движется в плазме сверхтекучего времени. Там нет масштабов и расстояний. Время в кипящем состоянии, лишенное пространства, лишенное покоя и мономерности! Миллиарды эпох там все равно, что здесь одно мгновение. И черная вселенная объята этим огненным океаном темпоральной энергии. Она вращается в нем как в водовороте и совершает бесконечное падение в Настоящее, минуя Прошлое и Будущее. Ибо Прошлое, Будущее, Настоящее, Ожидаемое и Мнимое -- вот оси координат пятимерного времени. В Протоплазме они спутаны в узлы и расплавлены от дикой температуры! Там царит хаос причин и следствий, там рушатся законы логики: часть включает в себя целое, там пустоты тяжелее масс. Эрзац беспорядка и бешено циклирующей темпоральной энергии, не находящей себе выхода, рождает Непостижимое и Невозможное в Принципе! Разве это не захватывает дух?
Ученый медленными винтовыми движениями поднял указательный палец вверх, демонстрируя насколько все это захватывает его собственный дух. Но пьяные матросы опять начали браниться. И самый вежливый из них сказал:
-- Умная голова, шел бы ты отсюда пока цел! Вон, лучше солнцепоклоннику протри мозги своими формулами, а нас оставь в покое.
Старик отошел в явной печали:
-- Откуда такие черствые сердца? Как можно быть равнодушным к познанию тайного, необъяснимого, экзастсса... экзистицисти... эсзастацарально... Тьфу на вас!
Антейро Винатэс так и не смог выговорить слово "экзистенционального" и, гордо вскинув голову, удалился к себе в каюту.