Иар Эльтеррус - Иной смысл

— Там как раз одного перевели в другой отдел, — ответила регистратор и вновь повернулась к Стасу: — Внутренний номер: тридцать два-шестнадцать-семь. Запомни и повтори.

— Номер тридцать два-шестнадцать-семь, — послушно повторил Ветровский.

— Этот номер будто проклят, — заметила практикантка. — Уже шестеро погибших за последние два года.

— Значит, тому, кого перевели, повезло, а этому — нет. — Регистратор равнодушно пожала плечами. — Следующий!

Дальше следовала санация: рабов обрили наголо и загнали в душ. Мыться под прицелом плазмеров было крайне неуютно, и Стас пытался справиться как можно скорее. Кожу головы, непривычно голую, пекло от небрежного и быстрого бритья, болело сломанное ребро, от пара кружилась голова… и каменный пол под ногами вдруг стал очень скользким. Падая, Стас разбил бровь и сильно ушиб локоть.

Его быстро вздернули на ноги.

— Почему упал? — коротко спросил охранник.

— Ребро сломано, неловко дернулся, не удержался на ногах.

— Почему ребро сломано?

— Сломали, — он пожал плечами и тут же получил рукоятью плазмера по щеке — не столько больно, сколько неприятно и унизительно.

— Не острить. На вопросы отвечать прямо. Как сломал ребро?

Ветровский посмотрел ему в глаза:

— Упал.

Охранник выдержал взгляд.

— Не лгать. Как сломал ребро?

— Упал.

— Последняя попытка. Потом будет разряд, — спокойно и безэмоционально сообщил охранник.

— Его провокатор ваш избил! — не выдержал наблюдавший сцену боксер.

— Молчать. Тебя не спрашивали, — отрезал охранник и вновь повернулся к Ветровскому: — Это правда?

Стас прикусил губу. Сказать «нет» — подставить вступившегося за него человека. Сказать «да» — подставить себя. М-да… невелик выбор.

— Да.

— Зачем лгал?

— Все равно не смогу доказать, так какой смысл жаловаться?

— Правильный ответ. На будущее запомни: если тебя спрашивают — отвечай правду, если тебе не запретили ее говорить.

После санации их разделили и развели по отделам. В тридцать второй вместе со Стасом отправились трое, в том числе — боксер. По дороге охранник зачитывал внутренние правила.

Нельзя громко разговаривать, как-либо бурно проявлять эмоции, упоминать где-либо прежнее имя. Обращаться друг к другу только по номерам. Имя — вообще одно из главных табу. Нельзя употреблять определенные слова и жесты — их список есть в бараках. Нельзя сидеть, если стоит кто-то из настоящих работников, исключение — рабочий процесс. Категорически запрещено любое нарушение режима: через полминуты после отбоя не будешь в койке — наказание. Нельзя читать, смотреть, слушать книги, фильмы, музыку, кроме тех, что одобрены администрацией и предлагаются к ознакомлению в выходные и сокращенные дни. Запрещено недоносительство — если по какой-то причине рабу становится известно о нарушении, о котором неизвестно охране, он обязан о нем доложить. Категорически запрещены любые сексуальные действия как между рабами, вне зависимости от пола, так и мастурбация. И еще многое, многое запрещено…

Наказания — увеличение времени работы на корпорацию на срок от недели до месяца в зависимости от проступка, плюс телесное наказание в зависимости от проступка. Телесное наказание распространяется на весь барак, увеличение времени работы — только на провинившихся. За некоторые проступки — карцер.

Раз в неделю — укороченный день, двенадцать часов работы вместо обычных пятнадцати, разрешен просмотр фильмов, прослушивание музыки и чтение книг. Раз в две недели — выходной день, разрешены фильмы, книги, музыка, компьютерные игры. Раз в месяц — доступ к специально нанятой проститутке на час.

Слушая все это, Стас все отчетливее понимал, что у него нет ни единого шанса. Даже пять лет в таких условиях лишат способности думать, а учитывая то, что срок еще увеличится, и не раз… И в то же время, чем ясней становилось, что выжить и выйти отсюда — невозможно, тем больше крепла уверенность Стаса в том, что он — выживет и выйдет. Вне зависимости от чего бы то ни было.

Барак оказался помещением общей площадью около двадцати квадратных метров. Вдоль стен стояли двухэтажные койки — две справа и три слева, между ними оставался проход чуть меньше метра шириной. Справа от двери — шкаф. Больше в бараке не было ничего — и никого.

— Рабочий день закончится через час. Оставайся здесь. Завтра пойдешь на завтрак со своим бараком, после завтрака — с ними же на работу. Подойдешь к старшему смены, назовешься, он определит твою работу. Вопросы есть?

— Да, — ответил Стас, уныло обозревая обстановку. — Разрешите спросить?

— Спрашивай.

— Рабочий день — четырнадцать часов. Завтрак, обед, ужин — суммарно полтора часа. На всякое прочее — еще полчаса. Сон — шесть часов. Остается еще два часа. Что разрешено в них делать?

— Чего ты хочешь? — Спокойствие и вежливость охранника насторожили бы кого-то другого, но Ветровский ощущал — тот вполне искренен. Ему почему-то все еще везло.

— Учиться. Я осужден на пять лет. Значит — не выйду отсюда. Тогда почему бы не добиться чего-то лучшего, чем это? — Он красноречиво обвел рукой серый барак.

Охранник почему-то помрачнел, отстранился.

— Завтра возьмешь у старшего смены бумагу, напишешь заявление на имя Аркадия Венедиктовича. Он решит, — сухо сказал он. — Еще вопросы есть?

— Да. Выходные и укороченные дни — их обязательно проводить со всеми или можно тратить на учебу?

— Если разрешат учебу — можно. Кроме того, если хорошо себя покажешь — два часа в день вместо работы можешь учиться. Учти — проверять будут строго. Узнают, что отлыниваешь — можешь не пережить наказания.

— Спасибо, — искренне сказал Ветровский.

Охранник вышел, замок камеры тихо щелкнул.

Стас остался один.

Сегодня выдался на редкость тяжелый день. Уже к ужину тридцать два-шестнадцать-восемь чувствовал себя так, будто отпахал без отдыха часов двадцать. В четвертом бараке, вместе с которым работал его десяток, не хватало двух номеров, в его собственном шестнадцатом не хватало одного, а работы на них взвалили, будто трудились не два увечных десятка, а три полных.

Тридцать два-шестнадцать-восемь бросил взгляд на большие часы, висевшие над дверями зала — без пяти одиннадцать. Еще пять минут — и все. Пойти в барак, занять свою койку и лечь спать. Послезавтра — укороченный день, можно будет посмотреть фильм — тридцать два-шестнадцать-два, у него укороченный был вчера, говорил, что в фильмотеке появился новый классный детективный боевик германского производства. Или просто пойти поспать?