Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

Кашин:

— Павел Андреевич. Я анонимку видел. По линии полицейской — могу принять заявление о клевете и провести следствие, если Вы подадите. Но я бы Вам посоветовал не подавать — это даст анонимщику публичность, которую он и хочет. Лучше сухое опровержение через губернскую газету, как я понимаю, Вы и собираетесь делать.

— Согласен, Сергей Николаевич. Не подаю. Сухое опровержение через «Казанский телеграф». Спасибо за совет.

— Если что-то понадобится — я в полицейской части до шести.

Кашин ушёл. Я вернулся к пояснительной записке.

К двенадцати — чисто переписана. К полудню в кабинет принесли обед — Глафира прислала через Прохора холодную закуску. Ел за столом, глядя на готовый текст.

Пятница к вечеру. К шести черновик пояснительной записки переписан набело окончательно — Сычёв подшил его в общую папку. Краткий текст управского опровержения для «Казанского телеграфа» составлен в трёх строчках, отправляется в редакцию в понедельник через Кашина. Морозкин подтвердил все материалы по своей части.

Прохор в течение дня ничего особенного по Колесникову не доложил — тот сегодня сидел дома, никуда не выходил. Он своё дело сделал, его телеграмма «Готово, действуйте» была про вчерашнюю анонимку, дальше у него работа окончена. Он будет ждать, как Раздольский отреагирует.

К шести я домой.

Дома обычный пятничный вечер. Аграфена с шалью на последнем ряду — закрывала шов. Анна за столом — отвечает Вере уже на новое письмо. Николай у себя. Глафира на кухне.

После ужина я в кабинет. Открыл зелёную тетрадь — она работает с двадцатого июня, ещё много места. Мне нужно сделать длинную запись, итоговую.

1 июля 1882. Третий ход Гордеева в полной форме — документ Раздольского от 30 июня, плюс анонимка в «Бережанских ведомостях» 1 июля. Двойной удар, как мы и расчёт держали. Удар принят без разрушения. Защита готова: пакет ответа Раздольскому к понедельнику, опровержение в «Казанском телеграфе» к среде, Долгушинский канал активирован, Прохор на своей четвёртой должности.

У нас тридцать дней до конца июля. К пятнадцатому-двадцатому июля Раздольский получит наш ответ. К двадцать пятому июля закроется окно Долгушинского канала. К концу июля третий ход должен быть закрыт — либо Раздольский отзовёт дело, либо переведёт его в общий ход (что для меня менее вероятно при правильно сформированном ответе и неофициальном сигнале от Долгушина).

Я остановился. Перечитал. Хотелось сделать запись побольше — не служебную, а итоговую.

Перевернул страницу.

Главное о третьем ходе.

Я к нему был готов. Не в смысле «ничего не боялся» — а в смысле «знал, как работать». Команда работала ровно. Сычёв с папками. Морозкин с поддержкой. Прохор на пристани. Серафим в ризнице с тишиной восьми минут. Долгушин с минюстовским каналом из Вятки. Анна и Аграфена и Николай — тёплый фон, которым я не пользовался как ресурсом, но который меня держал. Это городской голова в полной форме, который у меня к концу второго года в Бережанске сложился.

Это и есть итог. Не победа над Гордеевым — он не разбит, у него Глебов в Минюсте, у него вторые анонимки, он останется со мной до конца моих дней в Бережанске. А зрелость, при которой удары становятся работой, не катастрофой. Это работа, не подвиг. И ровная выдержка как навык.

Спасибо тем, кто во второй год был со мной. Серафим в новой рамке Манифеста. Аграфена с её матушкиной формулой «свобода от страха». Анна с её Кургановым в саду. Николай с его математикой и поступлением. Сычёв с его «у нас есть выбор». Морозкин с его «не указаниями, атмосферой». Варвара с её «тётя, которая не присваивает». Долгушин-старший с его минюстовским каналом. Прохор с его четырьмя должностями.

Бережанск. Тысяча восемьсот восемьдесят второй год. Лето.

Закрыл тетрадь. Положил в верхний ящик к стопке июньских бумаг — анонимке, долгушинским листам из Вятки, Анниным письмам, пустой банке от долгушинского варенья.

Погасил лампу в кабинете.

Прошёл в гостиную. Аграфена ещё не легла — сидела у окна, смотрела на сад. Шаль была свёрнута на коленях, окончательно готовая. Анна уже у себя. Николай у себя.

Я сел рядом с Аграфеной у окна. Молчали. На улице — июльский тёплый вечер, ровный, без событий. У тополя за собором гнёзда грачей пустые — до октября.

Аграфена, не поворачивая головы:

— Павел. У тебя получилось.

— Аграфена Тихоновна. Получилось.

Мы посидели у окна ещё минут десять. Не разговаривали.

Трактир «Якорь» в этот час пустовал — между обедом, когда расходились приказчики, и вечером, когда сходились чаёвники. Тарас Лукич Гордеев сидел в дальней комнате, той, что без окна на улицу, и держал перед собой стакан чая, давно остывшего. Он его не пил. Он смотрел на половицу под столом, на которой за двадцать лет вытерлась краска, и думал, что половицу эту не меняли с тех пор, как трактир ещё был его, гордеевский, а не перешёл по закладной к Тимохину, и что вот так же не меняется и всё остальное в этом городе: меняются хозяева, а половицы остаются.

Бумага лежала во внутреннем кармане сюртука. Не та, главная, — та была уже в Бережанске, в руках у городского головы, доставлена казённым порядком в субботу к трём пополудни. Эта была проще: писулька от Колесникова, отчёт, что дело сделано, анонимка в субботний нумер «Бережанских ведомостей» поставлена, литеры разобраны, касса спрятана. Гордеев читал её утром и теперь помнил наизусть, но не выбрасывал — держал при себе, как держат при себе вещь, которую жалко и которую некуда деть.

Восемнадцать лет.

Он считал не от первой обиды — обид было много, и первая стёрлась, как краска на половице. Он считал от пожара. В шестьдесят четвёртом сгорел склад на Заречной — морозкинский склад, набитый под крышу льном и пенькой, — и весь город, не разбирая, положил это на Гордеевых. Доказательств не было, виноватого не нашли, дело замяли. Но город решил, и решение города оказалось крепче всякого суда: с того лета Морозкины Гордеевым не кланялись, а кто шёл за Морозкиными — а шла,