Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

так: рабочая жизнь занимала двенадцать часов, потом я приходил в пустую квартиру на Бутурлина, и семейная пауза до утра была пустой. Ни одной важной нити, ни одного человека, который бы меня ждал по-настоящему. Светлана у меня появилась только за пять лет до моего перехода сюда, и то — со своей квартирой и своим порядком. Дочери у меня в Нижнеярске не было. Если бы была — я бы, наверное, этого не выдержал, потому что не умел бы её удержать.

Здесь — другое. Анна сегодня мне открыла, что она по-взрослому различает «у отца своя рамка, у Варвары нет ставок». Это её петербургская мера. Через эту меру она ставит меня на правильное место — не как препятствие, а как своего отца, у которого есть собственная рамка, которую Анна уважает и для которой делает поправки. Это меня в её девятнадцать удивило больше всего.

В девять Анна и Аграфена в гостиной встали. Анна поцеловала Аграфену в щёку, поднялась к себе. Аграфена остановилась в гостиной, пошла на кухню к Глафире.

Я не стал выходить. Зажёг свечу на столе вместо лампы, подвинул к себе книгу. Не читал — просто держал свет на странице.

В верхнем ящике стола — Сычёвская записка по Колесникову, надписанный Сычёвым конверт с анонимкой, два долгушинских листа из Вятки, пустая банка от долгушинского варенья и три весенних Анниных письма. Стопка июня лежала вся вместе. Завтра в воскресенье — литургия в Преображенском, обед с семьёй, тихий день. В понедельник — Сычёв с расследованием по «И. Г.», возможный приезд Никиты из Симбирска со справкой, четвёртая должность Прохора, продолжение работы.

Свеча на столе горела ровно.

Я погасил её.

В воскресенье двадцать шестого июня всем семейством в собор. Я, Аграфена, Анна, Николай. Глафира на службу не пошла — у неё с утра стояли пироги в духовом шкафу, к обеду нужно было довести. Я тоже, по сути, шёл в собор за Аграфеной и Анной — у меня в этот воскресный день к управе дел не было до понедельника.

В соборе ровный летний свет, идущий с южной стороны через высокие окна. Прихожан меньше, чем зимой — июнь, многие на дачах или в деревнях. Серафим служил спокойно, проповедь короткая, минут восемь, про Иоанна Богослова — на этой неделе памятный день. Без политических нот, без особенных подчёркиваний. Это была проповедь по плану, ровная, в той манере, которую он мне в мае обещал держать в новой рамке.

Прихожане разошлись неспешно. Я обменялся короткими кивками с Кашиным, Морозкиным, Подлипским. Бухвостов с женой и младшими детьми снова стоял у южного клироса — второе воскресенье подряд после думского заседания. На меня не смотрел, но и не отступил в дальний угол: остался на своём обычном месте, как нормальный гласный с семьёй. Я в его сторону ни разу не повернулся, как и в прошлое воскресенье.

После литургии я задержался у Серафима в ризнице на пять минут.

— Павел Андреевич. У Вас в эту неделю тяжёлая повестка?

— Тяжёлая, отец Серафим. До конца недели — ожидание формальной бумаги по делу Гордеева. К пятнице или к субботе будет ясность.

Серафим кивнул, не торопясь. Снял с края стола свою тетрадь с заметками к проповедям, отодвинул в сторону, освобождая мне место в его внимании.

— Я завтра у себя в ризнице — с утра до полудня. Если будет нужно — заходите. Я Вам не помогу с бумагой, но с ровным разговором — могу.

— Спасибо. Возможно, зайду.

— Только не ради формы. У Вас впереди работа, ровная и подготовленная — Вы её сами проведёте. У меня здесь — другое: если в неделе Вам понадобится короткая остановка, я в этой ризнице. Не для совета. Для покоя.

— Я понял. Спасибо, отец Серафим.

Мы стояли друг напротив друга в небольшой комнате за алтарём с двумя окнами на восток. На столе — раскрытая Библия, серебряный карандаш, чай в подстаканнике остыл. Серафим в эту неделю уже отслужил литургию, для него это был выходной, и он сидел у себя как пожилой служилый человек у себя в кабинете — в простой рясе, без облачений, с ровным лицом. Я ушёл. Прошёл через собор к северному выходу, к Аграфене и Анне, которые ждали меня на крыльце.

Дома обед. Не такой, как в прошлое воскресенье — тогда были три радости. Сегодня обычный, ровный. Курица с гречкой, свежий салат с огурцами и зеленью (огурцы первые в этом году, Глафира к среде ждала). На сладкое — пирог с черникой. Все за столом.

В середине обеда Аграфена обратилась ко мне ровным голосом:

— Павел. Я тебе на этот раз с самого начала скажу: я знаю, что у тебя на неделе серьёзное напряжение. По твоему лицу за чаем в субботу вечером видела. Не рассказывай мне подробно, если не хочешь. Я просто хочу, чтобы ты знал, что я знаю.

Это была её формула, выработанная за весну и закреплённая в апреле после моего визита к Варваре. Знаю, не вмешиваюсь, готова выслушать, если захочешь говорить. Я её ценил.

— Аграфена Тихоновна. Спасибо. У меня к тридцатому июня ожидается формальная бумага по делу. До тридцатого — три рабочих дня. Я готовлюсь по разным линиям. Если что-то изменится — я Вам скажу заранее. Сейчас — просто рабочее напряжение, не угроза.

— Принято.

Анна за столом слушала без вопросов — она в своей петербургской мере не задавала уточнений по чужим делам. Николай тоже не спросил. У них за обедом шёл свой ровный разговор: Анна рассказывала Аграфене про подругу Веру Мохначёву, которая на следующей неделе уезжает к родне в Тверь. Николай слушал.

После обеда — тихая пауза. Я в кабинете до пяти. Зелёная тетрадь, текущая повестка, выписки из папки «Кирпичный завод 1882». Перечитал все документы по товариществу Морозкина — последний раз перед понедельником. Ничего нового, всё в порядке: нотариальное оформление выхода из пайщиков от декабря восемьдесят первого, протоколы собраний, акт первой партии Хомутова, договор аренды земельного участка. Бумаги ровные, ответы на любые вопросы готовы.

К пяти я вышел в сад. Аграфена в гостиной с вязанием. Анна на скамейке в саду читала Кургановскую книгу про Закавказье. Николай у себя с математической задачей. Глафира на кухне с холодной закуской на ужин.

Я сел на скамейку в дальнем углу сада, под старой сиренью. Воскресный вечер тёплый. Грачей