Анастасия Парфенова - Город и ветер
– Вы, должно быть, ошиблись поворотом, – приязненно заметил он, не обращаясь ни к кому конкретно.
У мага земли хватило совести выглядеть пристыженным. А вот костлявый магистр духа только еще крепче сжал свои и без того тонкие губы. Ответил, как ни странно, капитан конвоя, на воротнике которого, впрочем, поблескивал знак слушателя Академии (выпуск без диплома), факультет вод, что характерно.
– Мои извинения, магистр, но приказы Совета были предельно четкими.
Тэйон продолжал улыбаться, чувствуя, как нагревается на пальце кольцо-печать. Следовало ли слова «приказы Совета» в данном случае смело заменить на «приказы главы Совета»? Ди Эверо вполне мог ухватиться за случай отыграться на старом враге. Магистр Алория взвесил варианты и почти мгновенно отказался от идеи высказать все, что он думает по поводу права милорда ректора отдавать какие бы то ни было приказы. Те же соображения, которые не позволяли открыто бунтовать против Шаэ, были в силе и здесь: город должен сохранять единство. Хотя бы декоративное. Никаких поползновений против верховной власти в ближайшие девять дней. Пока не случится то, чего так отчаянно ждала королева. Чем бы это ни было.
Что ж. Когда не можешь призвать к ответу власть предержащих, дави на исполнителей.
– И что же это за приказы? – спросил Тэйон все с той же безупречной вежливостью, от которой волосы на затылке Таш встали бы дыбом. И с нотками сдерживаемого урагана в голосе: – Какие приказы позволяют поставить под сомнение мое слово?
Ему даже не пришлось играть, изображая заливающее глаза расплавленным янтарем остервенение. Нанесено было действительно серьезное оскорбление.
В городе, где тех, кто не обладал хоть какими-то магическими способностями, считали в лучшем случае неполноценным меньшинством, проблема содержания арестованных стояла достаточно остро. Традиционно используемые в подобных целях крепкие стены и прочные оковы слишком часто оказывались печально неадекватными. Проблема несколько облегчалась тем, что основными мерами пресечения в Лаэссэ были смертная казнь, штрафы и изгнание, так что надолго арестованные в темницах не задерживались. Однако пусть и короткое время, но их все-таки требовалось удерживать от побега.
Обычно для этого использовались камеры, в стены которых встраивалась соответствующая магическая защита. Ну а для тех немногих, кто был достаточно силен и мотивирован, чтобы защиту взломать, существовал другой способ.
И пытки кейлонгской инквизиции по сравнению с ним казались не самым худшим времяпровождением.
Шеренизовые каменные мешки, также известные, как Слезы Наутики, Отчаяние Магов или просто душилки, были печально знамениты. Слава о них, приглушенная, но от этого еще более зловещая, гремела достаточно, чтобы душилки использовались скорее как орудие устрашения, нежели по прямому назначению. И существование подобного орудия было не последней из причин, по которым даже ди Эверо не решался серьезно раздражать всегда таких спокойных и устойчивых магов земли.
Тюремные камеры из цельного камня были не так уж ужасны: сравнительно просторные, сухие, с приличным освещением и вентиляцией. У них был лишь один недостаток: пористый материал, из которого в этих покоях были сделаны не только пол и стены, но даже мебель, поглощали магию. Нет, не так. Он впитывал магию. Он вытягивал ее из любого объекта, оказавшегося в поле действия, присасывался, точно пиявка, к любому источнику экстрасенсорной энергии и тянул, тянул, тянул силу вместе с воспоминаниями, эмоциями, волей – любой психической субстанцией, которая окажется достаточно тесно связана с магической силой. Человек, не обладающий даже зачатками дара, и не заметил бы, что с окружающими его стенами что-то не в порядке. Тот же, кто имел магический талант, но не знал, как им пользоваться, провел бы наполненную кошмарами и бредом ночь и наутро проснулся бы, навсегда лишенный своих латентных способностей, но, за исключением этого, не пострадавший. Тренированный маг, для которого искусство стало частью жизни и личности, мучился бы много дольше, пока в конце концов от него осталась бы только лишенная разума оболочка.
Именно поэтому душилки никогда не использовались для содержания заключенных, чья магическая степень была ниже адепта. Маг, обладающий одновременно и достаточной мощью, и достаточным искусством в ее применении, мог сплести и поддерживать сложную конструкцию, которая бы «защищала» его сознание. Разумеется, ни о каком побеге тут уже речь не шла. Все усилия уходили на то, чтобы отстоять собственные магические способности или хотя бы разум, а любое заклинание, вышедшее за пределы защитного кокона, все равно мгновенно пожиралось.
Конечно, случались и судебные ошибки. За долгие столетия в душилку попадали люди, недостаточно сильные, недостаточно умелые, недостаточно упрямые – или просто «недостаточно». Так вошла в легенды Наутика Нарунг Загубленная, собственным безумием доказавшая свою неспособность совершить преступление, в котором ее обвиняли. Пример, прямо скажем, отнюдь не наполнявший уверенностью и вдохновением.
Возможно, еще и потому, что на горизонте всегда маячила такая угроза, прибегать к ней старались по возможности реже. Ну по крайней мере, в последние пару столетий. Почти всегда задержанный маг (а речь в данном случае шла об очень могущественных, высокопоставленных и чаще всего весьма высокорожденных магах) предпочитал поклясться на своей собственной стихии в том, что он не притронется к силе. Даже если оставить вопросы чести в стороне, нарушить подобную клятву, данную в соответствии с древним Ритуалом и в присутствии трех свидетелей, было совершенно немыслимо. Стихии не любили людей нетвердых. С теми, кто пытался обманом уйти от исполнения своих торжественно данных обещаний, по слухам, вскоре случались самые... странные несчастные случаи.
То, что его, магистра воздуха, мастера ветров всего Лаэссэ, члена Совета – и лэрда клана сокола, стихии их всех побери! – собирались засунуть в Отчаяние Магов, не предоставив даже выбора, было совершенно диким, по временам трехлетней давности просто невозможным нарушением процедуры. То, что это делали, не выдвинув никаких обвинений просто из предосторожности и для того, чтобы начать многоходовую дипломатическую игру, было перебором даже по временам нынешним. Тэйон еще цедил сквозь зубы свой вопрос, а разум его уже прокручивал возможности. Первый, инстинктивный порыв – сообщить Таш! – был задавлен в зародыше. Даже в своем обычном состоянии он не сумел бы пробиться сквозь ментальную блокаду магистра стихии духа, а теперь такая попытка лишь выдаст, насколько он на самом деле слаб. Нет, нужно было держаться с высокомерным презрением, перевести все происходящее на личный уровень. Лаэссэйский нобиль позволил себе усомниться в слове халиссийского лэрда. Ни больше, но и ни меньше.