Юрий Леж - Перекресток
— И вот я здесь, у ваших ног! — закончил длинное и не всегда внятное повествование Антон. — Хочу пригласить тебя на ужин, раз уж обед давно кончился. Надо ведь загладить свою вину? И Власий так же считает!!! Поедем?
— Конечно, поедем, — добродушно успокоила его Ника. — Тем более, с твоим появлением тут и в таком состоянии всякая работа теряет смысл. Погоди секунду, я — в душ, смою всю эту поганую раскраску, а потом сразу — в ресторан! Только, Карев, не трогай здесь никого, ладно? Ну, очень тебя прошу…
— Что — и девчонок не трогать? — нарочито расстроился Антон, будто только сейчас заметив, как ассистентки исчезнувшего с глаз фотографа, притихшие, как две мышки, возле ширмы, активненьким шепотом обсуждают происходящее.
— Девчонок можешь потрогать, но в пределах разумного, для оргии рановато, еще не вечер, — нравоучительно сказала Ника, подымаясь с места и громко успокаивая девушек: — Валя, Ксана, вы не волнуйтесь, Карев в пьяном виде только на мужиков агрессивный, а с женщинами он ласковый — всегда…
Очень скоро вернувшись после душа, благо кабинка с матовыми стеклами находилась здесь же, в зале студии, освеженная и чистенькая Ника застала идиллическую картинку: у входа по-прежнему сползал по стене, вздрагивал и принимал вертикальное положение бедолага Власий; в дальнем, темном углу о чем-то жалобно шептались, поглядывая на дверь, но не рискуя пройти мимо Антона, оба антрепренера и помятый, растерянный фотограф; а в самом центре зала, вытащив непонятно откуда высокий, одноногий табурет, восседал сам его величество Карев, у него на коленях слева и справа расположились ассистентки фотографа, о чем-то горячо нашептывая в оба уха романиста и откровенно лапая его за плечи и грудь. Впрочем, в долгу Антон не оставался, обнимая обеих за и пониже их стройненьких девичьих талий.
Успокоенная такой миролюбивой картинкой, Ника, не торопясь, оделась за ширмой, и уже цокая высоченными каблуками, подошла к размякшему от пристального и множественного девичьего внимания Антону.
— Карев, убери руки с женских задниц, — с легкой ласковой угрозой попросила Ника. — При мне лапать еще кого-то — это моветон, как говорят французы, понимаешь, милый?
— Слушаю и повинуюсь, — мгновенно отозвался Антон, откровенно оглядывая Нику с ног до головы, но убирать руки от девчонок не торопясь.
Высоченные шпильки каблучков, узенькие черные брючки, обтягивающие стройные и в меру мускулистые бедра профессиональной танцовщицы, блузка-распашонка в инопланетном, гламском, стиле, оттопыренная дерзко стоящими грудками, черная, кожаная курточка нараспашку, псевдосеребряная, лежащая на чуть выпирающих ключицах, цепочка, оканчивающаяся огромным, в пол-ладони овальным медальоном со странным рисунком, а над ним — стройная шейка, огромные, широко распахнутые, изумительные светло-серые глаза на чуть смугловатом личике, и над всем этим великолепием, знаменитая платиновая гривка тщательно всклокоченных волос.
— Карев, — попросила Ника, заметив его восхищенный и жадно-вожделеющий взгляд. — Теперь застегни на мне брюки, которые ты глазами не только расстегнул, но и уже снял, отпусти со своих коленей девушек и вставай, только весь сразу, а не частями, которые у тебя давно уже встали и без моей помощи…
Антон легонько шлепнул девиц под попки, заставляя их подняться с его колен, сладко потянулся, разминая чуть затекшие в сидячем положении мышцы, и поднялся на ноги. По его внешнему виду было абсолютно непонятно, каким он притворялся всего полчаса назад: пьяным или трезвым.
— Идем, Ника, — предложил он ей руку, и, как королеву на балу, повел к выходу из студии.
Вслед им донесся откровенно восхищенный шепот девиц, застывших возле табурета, и облегченный совместный вздох фотографа и антрепренеров из темного угла…
…Путь от студии слегка пострадавшего фотохудожника до одного из самых фешенебельных ресторанов оказался жуткой смесью из детского калейдоскопа, американских горок, стробоскопов и трескучей болтовни Карева, видимо, рассчитанной больше на шофера наемного автомобиля, чем на Нику, или тем более — Власия. Море вечерних огней Столицы в буквальном смысле слепило глаза не хуже, чем фары встречных машин, лихие повороты и скоростные обгоны напоминали головокружительный аттракцион, анекдоты романиста — бесконечный утренник в детском саду. И так продолжалось до самого столика…
Усадив слегка очнувшегося во время переезда и за те полминуты, что успел побывать на свежем воздухе, Власия в кресло и почти насильно влив ему в рот большую рюмку коньяка, Антон облегченно вздохнул — наконец-то, мол — и посоветовал стоящему рядом со столиком официанту во фраке:
— Никогда не заводи малопьющих друзей. Я бы и сам не заводил, но это друг детства, а в детстве мы, обыкновенно, все малопьющие и только с возрастом обучаемся пить благородный коньяк стаканами.
Официант понимающе улыбнулся над незамысловатой сентенцией, изготовившись после усаживания Власия и молниеносной беготни за коньяком принять солидный и богатый заказ. В этом фешенебельном, для самых высоких персон, ресторане романиста Антона Карева знали довольно неплохо и не с самой худшей стороны, потому без дополнительных переговоров и театрализованного сопротивления швейцар пропустил вместе с ним неподобающе одетого, практически не способного к самостоятельному перемещению друга и девицу несколько вульгарной, как считалось, для такого заведения профессии и внешности. Впрочем, вечер только-только начинался, а вот если бы компания приехала чуток позднее, часам к десяти, и сюда уже успел до них заявиться кто-то из властной верхушки Империи, то и реакция швейцара могла быть иной, очень уж известным представителям власти не нравится, когда кто-то иной привлекает на публике больше внимания, чем они сами.
— Теперь можно и поужинать, — меняя откровенно панибратский тон на деловитый, продолжил Антон, все еще обращаясь к официанту. — Значит, чего-нибудь нам для разминки ракообразное? да, Ника? крабов, что ли? под коньяк как-то не очень естественно, но тут ничего не поделаешь, с чего начали, тем и продолжать надо бы… ну, а за крабами пусть будет хороший шашлык из осетрины, но это чуток попозже, как управимся с ракообразными… Все остальное ты уж и сам сообразишь, я правильно думаю?
— Совершенно верно, не извольте беспокоиться, — согласился официант в старинном стиле, разве что продолжительное «с — с-с» в конце слов не прибавлял, делая быстрые пометки в маленькой записной книжке и послушно кивая головой с идеальным пробором в жиденьких черных волосах.
— Карев, с чего это ты вдруг перешел на коньяк? — с нарочитой подозрительностью уточнила Ника, когда официант отошел, нет, натуральным образом — беззвучно и невесомо отпорхнул от их столика, не забыв перед этим наполнить бокалы клиентов ароматным благородным напитком.