Яна Завацкая - Эмигрант с Анзоры

— Что ты имеешь в виду? — спросил я.

— Ты не обидишься? — Оливия доверчиво заглянула мне в глаза и добавила, — я понимаю, Ланс, тебе тяжело. Я хорошо это понимаю. Я просто тебе расскажу, как вижу эту ситуацию, а ты уж сам решай.

Я согласился. Оливия начала говорить. Говорила она, с трудом подбирая слова, и казалось, неохотно, через силу. Опустив глаза.

— Она эстетка, Ланс. Это люди такие, эстеты. Им на Квирине плохо, а эмигрировать отсюда не хочется… это как бы наша внутренняя оппозиция. Ведь в любом обществе есть обездоленные, те, кому плохо… Они не нарушают законов, но внутренне они как бы уже и не наши. В смысле… вот если будет война, я сразу пойду добровольцем. И ты пойдешь. А они не пойдут, и если придется объявлять мобилизацию, они будут сопротивляться ей до последнего.

Я вспомнил Аду и согласился мысленно. Какая там война… впрочем, ведь она — женщина, с какой стати женщина должна воевать? Но Оливия… да, она пойдет, это точно. И так же, как мне казалось естественным то, что Оливия пошла бы на войну, так же неизбежно и нормально было то, что Аде на войне делать совершенно нечего. Я ни к одной из них не относился из-за этого хуже. Просто, у Оливии своя правда, а у Ады — своя. Другая.

— У них все по-другому, Ланс. В этой среде… отношение к людям, и к семье, например, тоже… для эстетов семья — это пошло и банально. Такое вполне может быть! А наша работа… они совершенно искренне не понимают, зачем летать куда-то, ведь места на Квирине очень много, население небольшое, живи спокойно… природа райская. Мы для них — просто скопище круглых идиотов. Оболваненных, понимаешь? Мы оболванены, потому что нормальный человек, по их мнению, может стремиться только к покою, уюту, богатству, довольству и полной свободе. Человек, который искренне стремится в космос, для них — мазохист или оболваненный идиот. Ты что?

Я стиснул ладонями виски. Мне вдруг вспомнился недавний разговор с Адой, которого я не понял совсем.

Мы лежали на ковре в моей гостиной, на расстеленном белом одеяле. Я принес снимок нашего корабля — «Креты». Мне было приятно смотреть на нашу красавицу, невыразимо приятно, и почему-то казалось, что Аде тоже будет интересно… хотелось поделиться, как всегда — самым лучшим.

Ада взглянула на снимок мельком.

— Зачем это тебе надо? — она перевернулась на живот, демонстрируя безупречную спинку и ягодицы.

— Что надо? — я растерялся, отодвинул снимок.

— Летать, — пояснила Ада лениво.

— Летать… не знаю. Надо же где-то работать?

— Разве работ мало? — Ада смотрела на меня напряженно, и от этого стала некрасивой какой-то, слишком взрослой, даже постаревшей.

— Ну, мне показалось, что это интересная работа, — сказал я осторожно.

— Интересная? — Ада фыркнула, — да что может быть хорошего в пустом пространстве? Дурость одна… вы все соблазняетесь на эту высокопарную чушь… эстарги! Цвет нации, гордость Галактики! Болваны. Стоит рисковать жизнью ради каких-то слов?

Я улыбнулся. Какая же она все-таки глупенькая…

Мне-то было очевидно, что слова тут ни при чем. Как и высокопарная чушь… Но что — при чем? Как объяснить ей все это? Я помнил детей на Эль-Касри, и знал, что моя работа нужна хотя бы для того, чтобы вот это — не росло, как раковая опухоль. Я помнил счастливую улыбку спасенного пилота. И легкое ощущение треска в подушечках пальцев, когда касаешься панели управления. И шершавую поверхность приклада дессора. Я помнил, наконец, Звезды… настоящие звезды, немигающие. Поначалу они кажутся нарисованными… а потом к ним привыкаешь так, что сквозь атмосферу звезды воспринимать становится уже трудно.

Это нельзя объяснить. Это нужно просто прожить…

– Ты не понимаешь, — сказал я и начал ласкать ее снова.

— Ничего, — ответил я, с трудом очнувшись. — Так что там? Они думают, что мы мазохисты?

— Да, — грустно сказала Оливия, — ну и еще… понимаешь, у эстетов есть такая теория, что самое главное в мире — это создавать красоту. Они творцы, понимаешь? И поэтому они ничему не подсудны, никому не принадлежат, и сами устанавливают для себя правила игры — во всем. Проблема только в том, что нам недоступно понимание их красоты, а им недоступно понимание нашей… все наше творчество они считают не заслуживающим внимания… любительским. У нас эстетические критерии разные. И потом, их бесит то, что мы служим… ну, в космических службах работаем. Что у нас есть Родина, что мы заводим семьи, что мы вообще считаем себя кому-то обязанными…

— Знаешь что? Давай еще выпьем, — я разлил вино, — да, вообще на то похоже… мне, похоже, действительно недоступна такая красота. Я слишком пошлый и приземленный человек. Хоть и летаю в Космос.

— Хватит! — Оливия подняла бокал, в котором было чуть-чуть — на донышке, — ладно, давай за твою удачу! Чтобы у тебя все сложилось.

Мы выпили. Я уже и сам не знал — за что.

Вчера еще я совершенно искренне готов был положить свою жизнь на алтарь мягкого и теплого смуглого живота Ады. Я готов был отказаться — попроси она только — от работы ско, от космоса… навсегда! Не скажу, что это было бы легко, но я бы отказался, уверен.

А вот теперь — не из-за слов Оливии, конечно, просто как-то само собой мне начинало казаться, что может быть, я приобрел больше, чем потерял.

Может, было бы хуже, если бы Ада не оставила меня. Я чувствовал — это уже навсегда. Я вспоминал эти наши последние фразы. Ведь она сказала «Прощай, ско!» (а она внимательно относилась к словам, и не сказала бы «прощай», имея в виду «пока») — именно после того, как я пообещал посвятить ей всю мою жизнь, все отдать… она испугалась? Да, конечно, она испугалась. Теперь я это понимал.

Ей вовсе не нужна была вся моя жизнь. К тому же она боялась, не потребую ли я ее жизнь взамен…

Но что было бы, если бы она приняла мое служение? Нет, я еще не верил, что было бы хуже… утрата была слишком горькой. Но трезвый разум начал уже нашептывать мне: оставь.

Она не дала своего адреса и даже, возможно, настоящего имени — ну и оставь, она поступила мудро. Она не для тебя создана, красивая дикая кошка. А ты — всего лишь полицейский пес, готовый броситься в бой за своего хозяина. Как ты жил бы с ней?

Я вспомнил чувство, возникшее в звездолете, после того ужасного испытания, когда мне самому пришлось вести корабль… внезапное понимание, что ничего хорошего, интересного, романтического на самом деле в нашей работе нет — но что я больше не смогу жить без этого риска и без этих приключений…