Николай Буянов - Опрокинутый купол

– Откуда кровь на руке у художника?

– Он дотронулся в темноте до Глеба, когда подсаживался к тебе. Однако не почувствовал сразу – был захвачен действием на экране.

– Мы все были захвачены, – мрачно проговорил Борис. – В этом, кажется, и состоял замысел: оглушить, ошарашить, чтобы в первые минуты никто не осознал подмены. А потом – наблюдать за реакцией каждого.

– Зачем?

«Я приготовил ЕМУ сюрприз». И ОН, едва взглянув на экран, понял, что разоблачен. Эпизод длился пятнадцать минут. За это время убийца выскользнул из зала (дверь не заперта и, в отличие от двери на кухне Марка Бронцева, не скрипит), открыл реквизиторскую, зарядил арбалет, прошел за экран…

– Слишком сложно, – пробормотал Борис (а внутренний голос напомнил: а остальное? Всадники на шоссе, серебряная стрела, незнакомый актерский состав для тайных съемок – ведь все было рассчитано на неожиданность, на эффект!).

– У него не было другого выхода, – возразил Слава. – Если убийца не принес оружие с собой…

– Но в реквизиторской были ножи, кинжалы, мечи…

– Во-первых, все оружие, кроме пяти стрел, было затуплено. А во-вторых…

– Он боялся подойти вплотную, – закончил Борис. – Глеб владеет… владел восточной борьбой и мог обезоружить убийцу. Тот предпочел действовать на расстоянии. Ты можешь показать место, откуда был выстрел?

На пороге они задержались, чтобы оглянуться – надо думать, в последний раз… Казалось, будто комната хранит ауру покойного хозяина – тепло его рук, еле уловимые запахи и несколько фотографий на столе под стеклом. Борис отстраненно взглянул: почти на всех они вдвоем или втроем: он, мама, Глеб – в обнимку… Нет ни одной с какого-нибудь фестиваля, чтобы на заднем плане виднелся чужой пейзаж – ну их в хвост, эти пальмы, бассейны, огни… Фотографии были свои, тутошние, черно-белые, появившиеся на свет задолго до засилия «Кодака» (они занавешивали окно в спальне одеялом и ввинчивали лампу, выкрашенную красной краской)…

Позади экрана находилось длинное узкое помещение. Следов на полу и вправду было великое множество – полное впечатление, что здесь не убирались со времен завершения строительства. Целая гора окурков – Борис поднял один… Нет, он явно не имел отношения к убийце: слишком давнишний, окаменевший, в сантиметровом слое пыли. Вешалка, болтающаяся на единственном гвозде, ведро, метла и лопата в углу, в паутине… Словом, обычная подсобка. Если дверь сюда когда-то и запиралась, то давно: язычок английского замка намертво застрял в утопленном положении.

Борис отыскал отверстие, о котором упоминал Слава Комиссаров, – маленькое, не больше трех сантиметров в диаметре, на уровне глаз. Посмотрел сквозь него в зал и поневоле вздрогнул: показалось, будто Глеб сидит на стуле возле проектора, у задней стены… «Теперь я часто буду видеть его, – подумалось вдруг. – Везде, всюду: на улице, в автобусе, по дороге на службу – в показавшемся знакомым повороте головы, в слегка нахальной мальчишеской улыбке и похожих интонациях голоса… И вздрагивать при каждом звонке в дверь я перестану еще не скоро – когда пойму и свыкнусь с мыслью: он не придет».

– Стрелять могли только отсюда?

– Если судить по траектории. Хотя теоретически убийца мог стоять возле угла экрана, но тогда стрела вошла бы в тело под другим углом.

Слава помялся.

– Я должен буду снять твои показания…

Борис пожал плечами, не отрываясь от дырки в экране – холодноватый, туманный взор, зафиксированный на какой-то неожиданной идее, – и сказал:

– Парадокс в том, что я сидел рядом и ничегошеньки не запомнил. Понимаешь, в том, что касается кино, экрана, Глеб был истинным мастером. Он мог заставить зрителя смеяться и плакать. Переживать за свои персонажи, как… как за кого-то очень близкого и реального. Мог заставить забыть обо всем – и все действительно забыли.

– Кроме убийцы.

– И убийца тоже забыл… В первые минуты. Мы упустили из виду одну деталь: он выстрелил в тот момент, когда мальчишка на экране спустил тетиву лука. Иначе кто-то обратил бы внимание на свист стрелы.

– И что?

– Для того чтобы точно подгадать момент, он должен был видеть этот эпизод раньше, до показа в зале. Черт возьми, возможно, он даже участвовал в съемках.

Помощник режиссера Александр Михайлович Мохов, наверное, в двадцатый раз просматривал снимки, сделанные с кассеты Глеба: князь Олег, воевода Еремей, Елань, Некрас, сын Патраша Мокроступа, – напряженное лицо за дугой охотничьего лука.

– Нет, – сказал он. – Я не встречал их раньше. Ни в жизни, ни в кино. Где Глеб раскопал их, хотел бы я знать.

Лицо его неожиданно приобрело упрямое, даже хищное выражение, что никак не вязалось с его обликом – немного полноватый и лысоватый, пухленькие белые ручки, нос картошкой и светлые глазки-пуговки… И глубоко спрятанная страсть, ослепляющая, не дающая возможности трезво рассуждать (а может быть, наоборот, чересчур трезво – то, что заставляет шагать по трупам в прямом и переносном смысле). Теперь, со смертью Глеба, он автоматически становится главным режиссером («Почему ему все, а другим ничего? Я ведь тоже кончал отнюдь не кулинарный техникум…»), и первое, чем он займется, как только страсти поутихнут, это найдет тех актеров, что снимались в «незапланированном» эпизоде, – если только они существуют, если в тех кадрах в самом деле нет ничего мистического – и закончит картину, которую столько лет в муках вынашивал Глеб… Однако у Мохова железное алиби: он сидел между Игнатовым и Закрайским, и оба клянутся, что тот не выходил ни на минуту.

– Как по-вашему, мог князя Олега сыграть сам Глеб?

Он поджал губы, размышляя.

– Знаете, вполне. Вроде бы что-то было похожее… Но грим! Если это был действительно Глеб, то гримировал его виртуоз.

– А ваша Диночка…

– Нет, нет. Дело даже не в том, что она, извините, пониже классом. Это не ее стиль. Есть вещи, незаметные для непосвященного и очевидные для профессионала. Боюсь, мне трудно объяснить…

– Напротив, вы объяснили очень четко.

– Ну да, – растерялся он. – Кроме того, Диночка физически не может хранить тайны – обязательно растрепала бы повсюду.

– Вы не заметили, выходил ли кто-нибудь во время просмотра?

Мохов виновато покачал головой.

– Я был слишком захвачен, понимаете? – И добавил, снизив голос почти до шепота: – Я только сейчас, после сеанса, понял, как талантлив был Глеб на самом деле. Жутко, дьявольски талантлив! Конечно, я постараюсь закончить картину, мы все полны решимости…

Он вконец запутался и махнул рукой, осознав нелепость собственной фразы.

– Да, у меня была решимость… А теперь сомневаюсь: не будет ли это неуклюжей попыткой примазаться к чему-то чужому? Не знаю.