Сергей Палий - Безымянка

Прислонившись к двери, я вломил по внешней броне условным стуком. Хватит, рельсы-шпалы, нагулялся. Пустите домой!

Спустя пару минут громоподобной долбежки кирпичом по стальной пластине внутри послышалось ворчание. Лязгнули запоры, и створка со скрежетом отъехала сантиметров на сорок. Я протиснулся в образовавшуюся щель и вслепую помог дежурному задраить вход.

— Явился, — хмуро сказал он, когда дверь встала на место, и шепот дождя стих. — Шмотьё скидывай и в пакет пакуй, а то не пущу.

Переход от света к полумраку получился резкий, поэтому некоторое время я привыкал к тусклому лучу фонарика, высвечивающему тамбур вестибюля. Знакомый узор на мозаичном панно возле притолоки, аккуратно сметенный в кучку мусор, заколоченные окошки касс, крепеж от снятых турникетов, убегающие вглубь ступени эскалатора.

Откинув капюшон, я стряхнул капли со лба и стянул надоевшую полумаску респиратора. Промок-то основательно. Нужно и впрямь шмотки обработать.

За надежными дверями на знакомой станции было привычнее и безопаснее, чем снаружи. Здесь теплилась жизнь, рождались и гибли люди, даже, наверное, вершилась какая-то частичка общей судьбы подземного мира. Здесь, в конце концов, был мой дом. Но ведь зачем-то я выходил наружу? Чего-то я все-таки ждал там, наверху?

Ответы на эти вопросы таились в глубине сознания, придушенные бесконечными туннелями, коридорами, убежищами и бункерами. Ответы ждали своего часа.

Но одно я знал точно. Никакие блага цивилизации не могли заменить мне пьянящего простора. Ветер, который несет свободу, рождается только в небе. Выше, гораздо выше закопченного мрамора метро.

Ступени эскалатора проржавели и застыли, резиновые поручни местами свернулись винтом, а кое-где и вовсе сгнили, на своде еле заметно покачивался огрызок рекламного щита, с которого свисали длинные гирлянды пыли. От центральных ламп на балюстраде остались только цоколи — плафоны приспособили под баки в душевой и растащили по жилищам. Пахло сыростью и — совсем чуть-чуть — горелой резиной. Снизу тянул прохладный сквознячок.

Луч фонарика скользил по лестнице, то и дело выхватывая спину дежурного. На фуфайке угадывалась надпись «эскалаторная служба». Надо же, какой антиквариат раздобыл! И как эта рухлядь еще по швам не разошлась?

Мужик обитал на Вокзальной недавно. Он слыл хмурым, неразговорчивым типом и любил на досуге пожрать галлюциногенных грибов — правда, не буйствовал. Имени его я так и не запомнил.

— Видел сейчас мэрга, — поделился я. — Возле троллейбуса копошился.

— Странно, — отозвался дежурный, продолжая бряцать подкованными берцами, словно шел маленький бронепоезд. — Для нереста вроде рано.

— Ага. И вел он себя необычно. Скрытно. Я его заметил, только когда вплотную подошел.

Дежурный, не оборачиваясь, пожал плечом.

— Может, очередное поколение вывелось с новыми повадками? Облаву надо устроить на рыбью рожу.

— Я его, кажется, подстрелил, и он убежал. Просто предупреди командира.

Мы сошли с эскалатора и остановились перед наваленными друг на друга мешками с песком и щебнем. Штурмовой барьер, согласно инструкции по безопасности, делали у всех выходов на поверхность. За мешками темнела металлическая заслонка, прикрытая почти до упора. Лишь узкий проход тускло светился возле стены.

Лестничная застава служила пунктом контроля и своеобразным шлюзом для выходящих на поверхность. Здесь всегда дежурил кто-то из смены охраны, чтобы выпустить или впустить людей по условному стуку, а в случае опасности поднять тревогу. Мне и самому периодически приходилось нести скучную до сумасшествия вахту на «лестничке».

Мы обошли мешки и направились к посту. На электрощитке и спинке стула подрагивали желтые отблески, из прохода доносился низкий шепот дизеля и крики мамаши, отчитывающей хнычущее чадо. Под потолком ползла тощая струйка дыма — чуток сбоила вытяжка.

Станция жила.

— Проходи, — проворчал дежурный, отмечая мое возвращение в потрепанном журнале. — Про рыбью рожу старшему скажу, не парься.

Я бочком протиснулся в щель, едва не поцарапав грудь о край заслонки, втянул за собой пакет с комбезом и оказался в самом начале платформы с двумя рядами восьмигранных колонн. Огоньки костерков наполняли пространство неверным мерцанием — время подачи электричества еще не подошло, а энергия ворчащего в дальнем конце дизеля шла на вентиляционные винты и прочее барахло жизнеобеспечения.

Изначально станция Вокзальная была оформлена в хайтек-манере здания вокзала: синие зеркальные панели, строгая геометрия линий, стилизованная под железнодорожный перрон платформа. На стенах красовались вырезанные в хромированном металле буквы названия, а по ребрам свода тянулись неоновые осветительные трубы.

Интерьер станции оказался подпорчен во время первой волны, и в этом не виделось ничего странного: частичному затоплению в то время подверглись почти все подземные участки Города. Впоследствии Вокзальная дважды горела и практически под ноль была разорена мародерами во время Большого нашествия диких. Завершили метаморфозу беспощадное время и люди, изменяющие любое место обитания на свой варварский вкус.

Стены, верхняя часть колонн и свод были закопчены до угольно-черного цвета. Даже грамотно организованная вытяжка и налаженная система вентиляции не спасали от дымового воронения. Плоскость платформы служила одновременно жилой площадью и крышей: некоторые предприимчивые граждане устраивали норы под выщербленными краями, за контактным рельсом.

На одних путях стояли хозяйственные и бытовые постройки как общего, так и административного пользования: душевая, охраняемый склад ГСМ и угольный отвал, медпункт, учебный уголок для детей, запирающийся продовольственный сарай, каптёрки начальника станции, вестовых и участкового завхоза, столы и скамейки из сложенных шпал, а немного поодаль — отхожее место со съемными резервуарами. Вторые пути были заставлены техническим оборудованием и агрегатами. Здесь, за ограждением, бурчали системы конденсации, перегонки и очистки воды, фильтрационные сетки, две насосные установки, подстанция, распределительные щитки и холодильные камеры.

В тупиках была вотчина фермеров и плантаторов. Эти аппендиксы тоже охранялись, чтобы несознательным любителям наживы не пришло в голову заполучить свежей свинины, моркови, салата или грибов, в том числе — галлюциногенных. К тому же, над плантациями потрескивали лампы дневного света, сами по себе представляющие немалую ценность.