Макс Мах - Времена не выбирают
Итак, вариантов отхода у него было ровно два: через двадцать дней, считая с сегодняшнего утра, в Иерусалиме, или через те же почти полные три недели – в Праге. Если бы между этими двумя городами затесался хотя бы двенадцатичасовой временной зазор, вопрос стоял бы по-другому. Один из городов тогда следовало бы назначить основным пунктом перехода, а второй – резервным. Однако никакого запаса времени на то, чтобы «соскочить» с маршрута и рвануть в совершенно другое место, у Кирилла не было. Вопрос формулировался иначе: или-или. Теоретически предпочтительнее был Иерусалим, так как он находился довольно далеко от Виченцы, но Кириллу очень не понравились два-три упоминания Иерусалима и Израиля, столицей которого он то ли был, то ли не был, мелькнувшие среди прочих новостей в прочитанной Урванцевым прошлым утром газете. Судя по всему, этот Израиль, который возник здесь не иначе, как в результате успеха сионистов, был очень неспокойным местом. Там стреляли, и, следовательно, местные карательные органы должны были находиться в хорошей форме, что для нелегала не есть «гуд». Впрочем, Урванцев пока знал об этом слишком мало, чтобы делать какие-либо выводы. Он ведь и о Чехии – «Почему, кстати, Чехия, а не Чехословакия?» – ничего толком не знал. Так что вопрос о месте перехода оставался открытым, а из этого следовало, что оптимальным для Урванцева будет поселиться в какой-нибудь средней – во всех смыслах – гостинице где-нибудь в Мюнхене или в любом из германских городов и заняться «самообразованием».
«Неделя, – решил Урванцев, – максимум десять дней, и хорошо бы раздобыть МТ,[88] купить или украсть…»
Идея с МТ напрашивалась сама собой, раз уж здесь, как и дома, они свободно продавались в магазинах. С мобильной ЭВМ и по Сети гулять проще, в смысле из гостиницы или еще какого пристанища, но главное – ее потом можно будет взять с собой, пусть не всю, а только ее память, но сколько интересного в такой памяти можно унести!
Урванцев отхлебнул коньяка и закурил новую сигарету. Это последнее было необязательно. Кирилл свободно мог обойтись и без никотина, но, во-первых, это дополняло образ коротающего время одинокого мужчины, а во-вторых, просто ему нравилось. Урванцев своим организмом все еще владел достаточно хорошо, чтобы волевым усилием пресекать любые его поползновения, но, когда в ограничениях не было никакого практического смысла, предпочитал все-таки курить. Почему бы и нет, ведь если быть последовательным, то и коньяк можно было счесть излишней роскошью.
Он усмехнулся в душе и с грустью подумал, что, возможно, уже очень скоро вопросы дисциплины отпадут сами собой, и он получит волю вольную, которая ему совсем не нужна, и сможет делать все, что заблагорассудится: хоть водку стаканами жрать, хоть беломором небо коптить. Никому это уже будет не интересно, и ему в первую очередь.
Четыре месяца назад, как раз накануне майских праздников, Урванцева неожиданно вызвали в Управление. Он только что вернулся из санатория в Ессентуках и, имея в запасе еще неделю отпуска, предполагал побродить по Питеру, посидеть с удочкой где-нибудь на Карельском перешейке и даже, может быть, сходить с Яцеком на его яхте вокруг Котлина, но уже утром позвонили из приемной Левичева и «попросили» срочно явиться. Если честно, вызов его не удивил, но, естественно, расстроил, потому что речь в кабинете комкора, как нетрудно было догадаться, пойдет о таких грустных материях, как отставка. Кирилл ведь и сам знал, что пришла пора уходить, но одно дело знать и совсем другое – столкнуться воочию с печальным фактом старения своего все еще молодого – по ощущениям – и сильного – по объективным данным – организма. Однако факт. В январе Урванцеву исполнилось сорок пять. Нормальный возраст для офицера-строевика в его звании, но для полевого агента Отдела Активных Мероприятий – пограничный. То есть был бы он, скажем, разведчиком под прикрытием или нелегалом стратегической разведки, не было бы печали. Служи, товарищ Урванцев, на здоровье, коли служится, зарабатывай себе ромб в петлицы той формы, которую ты в жизни на себя не надевал и не наденешь. Но Урванцев – так уж сложилось – всю жизнь был боевиком. Вероятно, без похвальбы и преувеличений, можно было сказать, что он был лучшим в отделе. Во всяком случае, последние пятнадцать лет, несомненно, лучшим. Но даже лучшие стареют, а дело, которым он занимался, не терпело слабостей. Никаких: ни физических, ни волевых, ни профессиональных; и, если по поводу второго и третьего пунктов волноваться не приходилось, фактор здоровья, напрямую связанный с возрастом, не замечать было нельзя, даже при том, что пока все было у него в норме.
И вот его вызвали в Управление, и Кирилл, который до того старался о такой возможности даже не думать, должен был теперь – буквально лихорадочно – решать, что же ему делать. То ли выходить на пенсию – и что ему с этой пенсией делать? – то ли переходить в кабинетные «шпиёны», чтобы готовить операции, которые раскручивать уже не ему. Был, впрочем, еще один вариант. Ведь как ни крути, а формально Урванцев был полковником и числился по линии ВОСНАЗ,[89] так что мог, хотя давно уже не был строевым командиром, претендовать хотя бы на полк. Трудно, конечно, будет, но не смертельно. Как говорится, не боги горшки обжигают, и Урванцев был почти уверен, что, взвесив все за и против, нарком, скорее всего, пошел бы ему навстречу. Все-таки не чужой человек. И возможно, Кирилл, который вообще-то терпеть не мог все эти блаты и прочие протекции, «наступил бы на горло собственной песне» и обратился бы к Евгению Михайловичу, но, представив себе, какими глазами посмотрит на него после этого Левичев, даже думать о таком себе запретил.
Дело тут было в одном, случившемся много лет назад, разговоре, раз и навсегда установившем между ними, Левичевым и Урванцевым, ту систему отношений, которую Кирилл разрушать не хотел, потому что ценил больше наград и поощреций по службе. А складываться эта система отношений начала тогда, когда, пройдя нешуточный отбор и выдержав на «отлично» все экзамены и тесты, новоиспеченный курсант Красноярского Высшего командного училища ВОСНАЗ Кирилл Урванцев был вызван в кабинет начальника училища комбрига Огаянца. Войдя в кабинет начальника и вполне грамотно – с детства все-таки вдалбливали – доложив о своем прибытии, Кирилл обнаружил перед собой вместо одного комбрига целых двух, один из которых, судя по черным курчавым волосам и большому носу, был Огаянцем (Урванцев его еще не видел), а второй – тоже, естественно, незнакомый – был крупным мужиком, хоть сейчас пиши с него портрет русского крестьянина-богатыря, и носил на могучей груди целых четыре ордена Красного Знамени да еще и «Октябрьскую революцию», что в мирное время было ну очень большой редкостью.