"Фантастика 2026-200". Компиляция. Книги 1-24 - Дмитрий Ласточкин
‐ Триста двадцать четыре, — Кузьмин загибал пальцы, будто пересчитывал. — Двенадцать было. Двадцать было. Такого не было ни разу.
‐ Столица республики, — объяснил Голубь.
Пахомыч всю передачу простоял к рупору здоровым ухом и потом спросил, не сказали ли про мосты. Они его занимали второй месяц: пока через реку идёт паром, зимнее масло придется ждать чуть ли не до весны. Увы, про мосты речи не было.
Седьмого был праздник, по крайней мере такой, какой возможен в наших условиях. Погода с утра стояла нелётная: облачность на двухстах, морось. Батя вышел к кухне с бумагой и прочитал приказ Верховного Главнокомандующего к двадцать шестой годовщине, а после приказа объявил, что готовность номер два держим до темноты, и разойтись далеко он никому не даст.
Спиридоныч в тот день превзошёл себя. Он с вечера выменял в селе трёх кур и полмешка фасоли, картошка была своя, ещё с левого берега. На второе он выдал картошку с мясом, которое не надо было выискивать в миске. По кружкам разлили сто грамм.
Аркаша достал свою губную гармошку, когда убрали посуду. Играл он сначала сам по себе вполголоса, потом Лукин принёс свою и подхватил тот самый марш из «Весёлых ребят», с которого у них всё весной началось. Пели вразнобой, кто помнил слова, кто подсвистывал. Кузьмин отбивал такт ладонью по колену. Патрон получил свою долю отдельно в миску, и Спиридоныч не забыл проворчать, что пес дурной.
Зима подступала быстрее, чем к нам ехало зимнее хозяйство. Масло оставалось летнее, к утру густевшее до патоки. Кондрат сливал его вечером в бочку и держал у печки, а утром грел и заливал снова. Аккумуляторы на ночь таскали в землянку. Мотор перед первым запуском подогревали лампой через брезентовый рукав под чехлом, и на это уходило минут сорок.
Сапоги у всех были постоянно сырые. Сушить их близко к печке нельзя: кожа коробится и трескается по сгибу. Я накопал песка под обрывом, рассыпал его на куске кровельного железа и держал на плите, пока тот не перестал липнуть к руке. Потом сшил из портяночных обрезков два мешочка, набил и положил греться сбоку на кирпичи. Горячий мешочек в голенище за ночь вытягивал влагу, но сапог не портил.
‐ Ты чего в сапог насыпал? — Пахомыч заглянул мне через плечо.
‐ Песок. Я его просушил, согрел, так что сырость должен хорошо вытянуть.
‐ Песок, — повторил он. — Песок это ты, положим, зря. У нас на автобазе рукавицы так сушили, только мы клали не песок, а овёс. Он лучше и не сыплется, если прогорит шов.
Овса у нас не было, а песка сколько угодно, и вскоре мешочки лежали на плите у половины землянок. Пахомыч ходил и объяснял, что греть надо в меру. Гаврилов положил свой близко к самому жару и ушёл ужинать. Вернулся, когда в землянке уже пахло палёной тряпкой, песок высыпался на плиту и рядом на пол. Он собрал его, чтоб на завтра сделать все по уму.
Двенадцатого мы с Артёмом сидели в дежурном звене с рассвета. Облачность стояла на двухстах пятидесяти, местами ниже, из неё сеялся мелкий дождь. В такую погоду немец повадился ходить одиночками: выползет под кромкой, пройдёт по дороге, где тянутся наши тылы, отбомбится наугад и уйдёт обратно. Посты его засекали поздно, пока доложат, пока свяжут, он уже разворачивается.
С КП ударил выстрел, и над полем взлетела зелёная ракета. По настилу мы проехать не могли, так что приходилось выруливать «вручную». Кондрат с мотористом упирались в плоскость, еще несколько человек подкладывали доски под колеса на развороте.
‐ Пятый, я Ольха. Цель одиночная, идёт на юго-запад вдоль дороги. Высота ваша, под кромкой. Курс двести сорок.
‐ Понял, двести сорок.
Дорога под нами шла чёрной размокшей полосой, по ней ползли на запад повозки, машины и при нашем появлении шарахались в стороны по привычке.
«Юнкерс» мы взяли на четвёртой минуте. Восемьдесят восьмой серый с жёлтой полосой по фюзеляжу шёл метрах на ста восьмидесяти, чуть ниже нас, и в дымке его было видно как в мутной воде.
‐ Второй, вижу. Атакую.
Он поздно заметил нас и сделал единственное, что мог: задрал нос и ушёл в облака. Я двинул за ним. Секунды три ещё видел его хвост, потом вокруг стало серо, и всё исчезло. Приборов у меня было три: стрелка поворота, шарик и вариометр. Левый глаз слезился, я моргал и вытирал перчаткой, а стрелка ползла вправо, и я её выравнивал ногой. Потом ручка сама пошла на меня, и я тянул её, не понимая зачем, а скорость всё росла. Сколько я так шёл, не помню, по ощущениям минуту, на деле секунд двадцать.
Я вывалился вниз с креном за тридцать, потеряв полторы сотни метров, и первое, что увидел, была земля не там, где ожидал.
‐ Пятый, я второй! Я под вами!
Артём в облака не полез. Он остался внизу и ходил кругами под кромкой.
‐ Ольха, я пятый. Потерял. Где он?
‐ Пятый, он у вас справа, шесть километров. Вырвался и идёт на бреющем.
Немец соображал не хуже нас: в облаках без ориентиров ему тоже было несладко, так что оставалось снижаться. На полусотне метров с его размахом в разворот особо не ляжешь.
Догоняли мы его минуты две. Он шёл над верхушками двух рядов голых тополей, ныряя в каждую балку, и стрелок бил длинными назад через верх. Трассы шли выше и левее, потом приблизились.
‐ Второй, отстань правее. Он тебя ведёт.
Сзади к нему соваться было нечего, а снизу на такой высоте не подойдёшь. Я обошёл его справа, вынес машину вперёд метров на четыреста и развернулся навстречу наискось, с четверти: с этого ракурса его стволы не доставали, зато и на прицеливание оставались секунды. Размах у него за двадцать, значит, на сотне он должен упереться в третье деление кольца. Я поймал момент и дал длинную по левому мотору.
Он задымил густой чёрнотой, потом пламя показалось из-под капота и растеклось по плоскости назад. Он попробовал тянуть, приподнялся метров на пятьдесят, свалил на крыло и лёг брюхом на пахоту, проехав по грязи метров полтораста с разворотом. И дальше ему оставалось просто гореть.
‐ Есть! — Артём кричал так, что в шлемофоне затрещало. — Пятый, есть, горит!