Имперский триатлон - Алексей Урусов
Проходим в гостиную, щедро заставленную столами со снедью и напитками, но не задерживаясь — сразу в переговорную. Только за нами закрывается дверь, как нотариус начинает: — Его сиятельство, князь Михаил Николаевич Юрьевский подписывает договор дарения и приложения к нему.
Князь садится за стол в центе зала, ему подносят четыре папки и поставив подписи, он встаёт. Дальше расписались другие князья — как я понял, со стороны Юрьевского тоже было два «наблюдателя». Затем приглашают меня. Сажусь, расписываюсь. Встаю.
— Господа, приглашаю на фуршет, — Михаил Николаевич делает приглашающий жест, переходим назад в гостиную, официанты разносят шампанское. Пьём.
— Погоды-то какие стоят, — задаёт тон общению хозяин. Все согласно кивают… Короткий разговор о погоде; и уже через пять минут Анохин и Окинов начинают откланиваться. Я с ними…
Москва.
Отъехав пару километров от дворца Юрьевских, «Аурусы» князей притормаживают, они выходят и машут мне. Выскакиваю из машины.
— Поздравляем с победой в триатлоне, Андрей! Терпение и труд всё перетрут! Смотрели, болели за тебя. Молодец! Ну и Ветер, конечно, тоже красавчик! — Анохин и Окинов жмут мне руку, обнимают и похлопывают по плечу.
— Как вырос-то за последние месяцы, — добавляет Анохин.
— Комиссия сегодня собственность примет, мы и Перловы специалистов выделили, твой Рябов тоже хлеб не даром ест, толково работает. Но ты обязательно проедься, посмотри, разберись, — вновь вступает в беседу Окинов.
Отвечаю: — Всенепременно. На завтра наметил выезд — основательно и документы изучу, и по новой собственности прогуляюсь. Могу также сообщить, что определился с вузом — послезавтра еду на беседу в Дипакадемию, хочу туда подать документы, потом квартиру надо найти, я риелторам письма написал, они тоже послезавтра будут звонить, так что два-три дня потом предстоит помотаться по городу. И к Вам вопрос — пока был на подписании, пришло сообщение с незнакомого номера, подписано, что от графа Уварова. Вы его знаете?
— Знаем, знаем этого спортивного наркомана, — смеются князья. — Ну и в целом он падок на всякие редкости. Коллекционер — это уже диагноз, у них это семейное, генами передаётся. Фёдор Семёнович будет просить продать что-то из завоёванного. Так что ты из него верёвки можешь вить и цену заламывать. Ну, в пределах разумного, конечно. Вообще, их семья благое дело делает — музеи поддерживают и новые создают, раскопки спасательные организовывают. Ну и трофеи собирают по спортсменам и вообще, по заслуженным людям. Он особенно торговаться не будет, но, как правило, сам ценник предлагает сразу разумный. Так что и на его предложения можешь соглашаться, не обманет.
Князья уезжают, а я держу путь в гостиницу. У меня ещё сегодня выезд в «хозяйство Гефта».
Крым. Севастополь.
Приводив цесаревича с мероприятия, командующий Черноморским флотом, вице-адмирал Касатонов Степан Афанасьевич, пошептался с князьями Мекензи и Потёмкиным и подозвал распорядителя и дирижёра: — Песню «Море, ты слышишь, море», в концерты, где присутствует цесаревич, более не включать.
Дирижёр удивлённого развёл руками: — Так любимая же у Александра Владимировича! Бывало и по два раза запускали в разном исполнении.
— Ну, изменилась ситуация. Я сегодня ещё телефонограмму разошлю по флоту с предупреждением. А то его этой песней уже на проходной обычно встречают при посещениях, чтобы настроить на позитивный лад…
— А я среди гражданских продублирую, — согласно кивнул князь Фома Дмитриевич Мекензи.
— Думаешь, всё-таки, окончательно зарубил дедушка мечту цесаревича? — засомневался князь Александр Васильевич Потёмкин.
— Ну, посуди сам, — то ли размышляя, то ли озвучивая расклады, начал Мекензи. — До начала учебного года остался месяц. Наверняка, недавно цесаревич с императором и наследником пытался поговорить, чтобы его в мореходку отпустили. Но не выгорело у него. Дед однозначно сказал, что у внука только один вариант — МосВОКУ. И популярно объяснил, что единственный выбор, какой он ему может позволить — между факультетами этого вуза. Вот Александр и приехал к нам в таких расстроенных чувствах. Вспомните, зимой: слетел буквально по трапу, сиял как корабельный колокол перед дальним походом. Зимой долго он колебался, всё никак не мог определиться с названием для яхты. И назвал в конце концов «Надеждой». И я думаю не в честь своей старшей сестры, а указав на предпочтительный для себя вид деятельности. Считал, что не зря он столько лет под парусом ходил и на каждом мероприятии прятал руки под столом и учился узлы вязать. Но что деду, что отцу, такие намёки, даже если и понятны, основанием для решений быть не могут. У них подход другой: попала белка в колесо — пищи, но беги. Вот цесаревич и страдает, что в ближайшие годы его руки вместо штурвала будут либо приклад автомата сжимать, либо сапёрную лопатку. Как он сейчас песню слушал: глаза полуприкрыл, зубы сцепил, дыхание придерживал. Видно, что переживает. Я вообще опасался, что он слезу уронит. Но выдержал цесаревич, кремень-парень.
— А вы заметили, насколько он ко всему этому прикипел? — Мекензи повёл рукой, показывая бухту и белые скалы, поросшие мелким кустарником. — Я у него в аэропорту спросил, надолго ли он прилетел. А он ответил: — Думаю, недели через две или три меня на материк вернут… — Для него, продолжил князь, — родина здесь, а там — как и для всех нас — «материк». И возвращаться ему туда не хочется. Но нужно: положение, долг, обязанности, крест цесаревича…
— Да, тяжела ты, шапка Мономаха! — согласно кивнул Потёмкин.
Московская область. Загородный дворец Константина Михайловича Романова, дяди императора.
Михаил Михайлович Романов, дядя императора, с нетерпением ожидал приезда старшего брата, Константина, с доклада. И когда охрана на въезде в комплекс сообщила о прибытии его машины, не удержался и пошёл встречать.
Едва выйдя из автомобиля, Константин Михайлович махнул руками: — Всё нормально. Государь в конце минувшей недели разжаловал трёх полицейских генералов. Император раздражён, но не нами, а курируемым нами министерством. Как я понял, они