"Фантастика 2026-200". Компиляция. Книги 1-24 - Дмитрий Ласточкин
Семнадцатого нас подняли затемно.
Батя ставил задачу у капонира при фонаре, положив фанерку на бочку. Немцы с утра навалились на Мысхако. Наши там держат берег и полоску виноградников от воды вглубь километра три, весь плацдарм как на ладони. Полку приказ прикрывать там войска, ходить восьмёрками, пары не рвать.
— Двадцать две машины, исправных четырнадцать, — он провёл ногтем по клеткам. — Над целью больше двадцати минут не висеть. Горючее считать не по прибору, а по часам. Кто потянет на авось — сядет в воду. Оттуда за зиму уже двоих достали, не наших.
Заболотный добавил, что бензина на сегодня отпущено на два вылета каждому, и что третий будет, если привезут.
Взлетели по звеньям. Я вёл вторую пару в восьмёрке Голубя, и всю дорогу до гор косился на Артема чаще, чем следовало.
Горы прошли на трёх с половиной. Дальше открылось море, и слева по борту встал дым. И не столб, а целая стена, серо-бурая, поднятая от берега вверх и растянутая ветром вдоль воды. Под ней что-то горело в самом городе и ещё южнее на голом склоне. Полоска берега, за которую там сражались, была шириной с ладонь.
А потом я поднял голову и даже слегка растерялся.
Транспортников в декабре я видел и больше — они шли колонной, и считать их было легко, потому что они были в одной плоскости и никуда не смещались. Тут невозможно было даже примерно подсчитать масштаб. Небо состояло из слоев: над самой водой тянулись двумя косяками «лаптёжники», выше кружило прикрытие, ещё выше сновали пары, и над всем этим, на пределе видимости, ходили чёрточки, которых не разобрать.
В наушниках стояла каша. Кто-то с наведения орал позывной и высоту, кто-то отвечал, кто-то без всякого позывного кричал «прикрой, прикрой», и всё это сквозь треск от зажигания.
Голубь качнул крылом и пошёл вниз, на косяк.
Я пошёл за ним, но на развороте потерял полсекунды, и меня понесло по дуге шире, чем надо. Артём остался снаружи и отстал ещё сильнее.
«Лаптёжник» медленно лез ко мне в прицел, разворачиваясь, показывая брюхо с неубранными ногами. Я поймал его в кольцо, увидел, что он вот рядом, и нажал.
Трассы ушли под него.
Я вдогонку выпустил ещё, и вторая очередь тоже прошла ниже. Дистанцию я взял глазом, и напрасно.
— Сзади! Товарищ лейтенант, сзади!
Я уже валился влево, потому что за секунду до этого поймал левым глазом тень. Надо мной прошёл «худой», я успел разглядеть жёлтый нос и заклёпки на капоте. Его трассы ушли туда, где я только что был.
Артём крикнул, когда всё уже кончилось.
Дальше минут восемь я работал только на то, чтоб никого не потерять. Дважды выходил на пикировщиков и оба раза не успевал, потому что рядом обязательно оказывался кто-то чужой. Однажды я поймал в кольцо хвост с крестом, уложил размах, начал считать — и его увели у меня из-под носа, потому что к нему двое наших с другого полка.
Голубь сверху коротко скомандовал уходить.
Домой шли на последних каплях. Я поглядывал на прибор и говорил себе, что он врёт в хорошем смысле. На посадке даже задержал дыхание. Сел по кондратовым вешкам: отвернулся влево-вперёд по борту и поймал их боковым зрением.
Кондрат обошёл машину и нашёл три пробоины: две в правой плоскости, одну в стабилизаторе.
— Заплатку я к обеду поставлю, — доложил он в пространство. — Только фанеру опять привезли — как картон.
Артём стоял у своей машины и ковырял носком сапога глину. Наковырял ямку и стал её засыпать.
— Я поздно крикнул.
— Поздно.
— Я его видел, я…
— Ну и решал: тот или не тот. Ты кричи, пока решаешь. Отверну зря — мне не жалко, я и так полдня отворачиваю зря.
Он кивнул и ямку дозасыпал. От штаба махали: второй по готовности, заправка идёт.
— Ладно. Перезагружаемся.
— Чего?
— Заново, говорю. Как будто ничего не было.
Кондрат из-под плоскости отозвался, что перезарядку он смотрел и давление в баллоне полное.
Дальше дни слиплись. Восемнадцатого мы сделали три вылета, девятнадцатого четыре, а что было в каком, я не помнил уже к двадцатому и путался, когда Гуреев требовал рассказать для боевого листка. Он записывал за мной и всё переспрашивал время, но его я уж точно не мог сказать. Осталось от тех дней немного: горы, дым, море слева. И треск в наушниках, от которого к вечеру ломило за ухом.
Девятнадцатого мы вывалились на четвёрку «лаптёжников», уходивших к своим. Я взял ведущего и тянул к нему долго, потому что он всё добавлял газу, а сзади его стрелок бил короткими и аккуратно. И где-то на полпути у меня в затылке появилось нехорошее ощущение, от которого хочется втянуть голову в плечи.
Артём молчал. Он смотрел вперёд, на «лаптёжников», как потом оказалось.
Крикнул Голубь, и я бросил ручку от себя и вправо, и по тому месту, где мы только что шли, прочертили трассы. Целились по ходу не в меня, а в Артёма, и попали бы, если бы он не свалился вслед за мной. Что-то, а следовать за мной он научился с первого нашего вылета. Голубь нагрянул сверху и снял этого «худого» одной очередью, тот пошёл вниз, дымя, и утонул в море далеко от берега.
На земле Голубь не стал разбирать этот момент ни со мной, ни с Артёмом. Снял шлемофон, свернул самокрутку и заметил в пространство, что над водой все дуреют, потому что глазу зацепиться не за что.
Море и правда было хуже всего. Высота над ним врёт, горизонт стоит не там, где надо, и все двадцать минут я держал в голове одну и ту же мысль: если сядешь, рассчитывать не на что, разве что подберут быстро. Тогда же, девятнадцатого, я впервые увидел «фоккера».
Он прошёл выше и в стороне и шёл ровно, как утюг по доске. Артём после посадки опознал его первым и был этим страшно доволен.
— Товарищ лейтенант, «фоккер» же! Я его сразу…
— Молодец, углядел.
Пушки между вылетами заряжали в четыре руки, и Клава при этом ругалась не переставая.
— Ты снаряды-то