Кирилл Бенедиктов - Завещание ночи

Минут через сорок, в течение которых мы с толстяком не перемолвились ни одной фразой, а доцент Шмигайло произнес членораздельно единственное слово «меандр», в дверь постучали. Стук раздался прямо над моим ухом, и я несколько напрягся.

— Что такое? — загрохотал толстяк. — Кто там? Мы заняты!

— Это Олег, — донесся из-за двери голос рысьеглазого. — Вам звонят из Берна, Константин Юрьевич…

— Подождут! — рявкнул Валентинов. — Я занят!

— Это срочно, — настаивал Олег. — У Шульца крупные неприятности…

— Ладно, — буркнул человек-гора и поднялся. — Дайте пройти, юноша…

Я встал, осторожно отодвинул стул и отошел вглубь комнаты. Дуремар остался у меня за спиной, но этого можно было не бояться.

Огромный человек проплыл мимо меня, обдав запахом какого-то приторно-сладкого одеколона. Дверь растворилась, и он вышел. Я скосил глаза на доцента. Тот продолжал работать, не обращая внимания на происходящие вокруг перестановки.

Я подумал, что, возможно, удаление толстяка было частью хитрого плана. Теперь, когда в комнате не осталось никого, кроме нас с доцентом, сюда можно было врываться и при желании даже устраивать пальбу. С другой стороны, это было бы необъяснимым мальчишеством со стороны Валентинова — сегодня утром, когда он вновь позвонил мне, чтобы подтвердить нашу договоренность, я назвал ему три фамилии, которые должны были заставить его призадуматься. Покровительство этих людей было определенной гарантией того, что я вернусь в Москву по крайней мере живым, и хотя на самом деле я успел связаться лишь с одним из тех, кого назвал Валентинову, блеф был серьезный. Блефуя так, можно выиграть. Можно, однако, и проиграть, мрачно подумал я.

Я прошелся по комнате, похрустел суставами, затем бросил взгляд на валявшийся на столе журнальчик. Он назывался «Gay Club», и на обложке его был изображен обнаженный мальчик, играющий с мячом.

Толстяк отсутствовал минут десять. Когда он вошел, я вновь припер дверь стулом и принялся разглядывать альбом Обри Бердслея, не переставая время от времени поглядывать за своими подопечными. Прошло еще полчаса. Валентинов отложил «Gay Club» и взялся за пухлый каталог «Сотбис». Я изучил Бердслея и переключился на томик стихов Ли Бо. Дуремар вытащил откуда-то чемоданчик с колбами и реактивами.

Время тянулось медленно, как в старой китайской пытке.

Еще через час Дуремар сложил в чемоданчик все свои причиндалы, убрал в аккуратный черный футляр небольшой микроскоп и с тяжелым вздохом поставил Чашу перед толстяком.

— Ну-с, Михаил Львович? — Валентинов небрежно бросил каталог рядом с Граалем. — Каково же будет ваше просвещенное мнение?

— Похоже, вещь подлинная, — нехотя проскрипел Шмигайло. — Все остальные соображения я хотел бы высказать вам лично.

— В таком случае я подожду в кабинете, — улыбнулся я.

Валентинов благосклонно кивнул. Уже открывая дверь, я сделал вид, что только что вспомнил об очень важной вещи, вернулся и забрал Чашу со стола.

— Она побудет со мной, — любезно объяснил я.

В кабинете никого не было. Я постоял около потрескивающего камина, пощелкал пальцами по толстому стеклу аквариума, пугая пучеглазую рыбу-телескоп, подошел к окну и внимательно изучил открывающийся из него вид. Окно выходило на двор и лес за ним, и видно было, как подрагивают за пеленой дождя габаритные огни моего такси за оградой дома.

За моей спиной распахнулась дверь. Я моментально обернулся. На пороге стоял улыбающийся толстяк.

— Ну что ж, мой мальчик, поздравляю! Ваша вещь действительно подлинник.

— Спасибо за поздравление, — вежливо ответил я. — Но то, что она подлинник, я знал еще до того, как пришел к вам.

— Ну, ну, это ведь уже не так важно, — бодро заявил он, потирая руки. — А любопытно было бы узнать, юноша, каково все-таки происхождение этой вещицы? Грааль это или не Грааль, сейчас, понятно, никто с уверенностью не скажет, но вещь, безусловно, древняя, это и Михаил Львович подтверждает… Так откуда она у вас?

— Полагаю, это не так уж важно, — заметил я в тон. — Скажем, досталась в наследство… До этого она много веков хранилась в забытом Богом ламаистском храме где-то в Центральной Азии.

Он вдруг необычайно оживился.

— Ах-х, в Азии… Значит, правда то, что катары, спасаясь от карателей Де Монфора, унесли ее на восток… Люди Гиммлера искали ее в замках Южной Франции, а она лежала в каком-то грязном капище на Востоке… Хваленое «Анненербе»! — хмыкнул он и вдруг осекся. — Однако же все это не существенно, юноша. Поговорим о цене.

— Поговорим, — согласился я.

Он прошествовал к своему креслу. Дверь в бибилотеку осталась закрытой.

— Цена, которую вы заломили, юноша, совершенно нереальна, — сказал он.

— Для кого как, — дипломатично возразил я.

— Для любого нормального человека, — отрезал толстяк. — Да, вещь подлинная, да, возможно, это шумеры, но цена ей — не полтора миллиона, а, максимум, тысяч двести.

Я улыбнулся и провел пальцем по краю Чаши.

— Вам, очевидно, небезынтересно будет узнать, что не далее, как вчера человек, предлагавший мне за нее миллион, позвонил и предложил удвоить цену… Пожалуй, я приму его предложение.

Лицо огромного человека побагровело.

— Это примитивный шантаж, юноша! Никто не в состоянии дать за эту вещь больше, чем она стоит в действительности! И если я, профессионал в своем деле, говорю вам, что она стоит двести — ну, максимум двести пятьдесят тысяч, то значит, так оно и есть!

— Жаль, — сказал я. — Жаль, что мы не нашли общего языка. Вы, я заметил, просматривали каталог «Сотбис"… Так вот, будучи профессионалом, вы не можете не знать, что на аукционе Сотбис легендарный Грааль стоил бы не один миллион — фунтов стерлингов, разумеется. А сколько могла бы дать за него небезызвестная галерея Гугенхейма, например, я вообще затрудняюсь предположить…

Он фыркнул.

— Почему же, в таком случае, вы сами не попытаетесь предложить ваш раритет этим организациям, юноша? Или вы полагаете, что мне это сделать легче? И даже если допустить на мгновение, что это так, неужели вы всерьез предполагаете, что какой-либо солидный аукцион выставит на торги вещь, не имеющую сопроводительных документов? А что я могу написать в таком документе — сначала использовалась в кишлаке Большие Ишаки в качестве тазика для кизяка, а потом была выкрадена оттуда мелким шантажистом по имени Ким? А, юноша?

Я снял со стола сумку и запихал в нее Чашу.

— Действительно, жаль. Вы должны понимать, что шанс, подобный этому, выпадает раз в жизни.

Я медленно поднялся, взял сумку и боком, держа в поле зрения толстяка, двинулся к двери. У меня не было сомнений относительно его решимости оставить Чашу себе — вот только способы, которыми он мог это сделать, были различны.