"Фантастика 2026-200". Компиляция. Книги 1-24 - Дмитрий Ласточкин
— Дышите. Ещё. Не дышите.
На третий день меня свели на рентген, в бывший кабинет физики, где на дверце чулана осталась надпись «Не входить, идёт опыт». Снимок Ольга Марковна подняла к окну: справа, нижняя доля. Я видел серое на сером и кивнул.
Лечили банками, горчичниками, сульфидином и камфарой, и к концу недели спина у меня была в круглых лиловых пятнах, наложенных одно на другое; Дудкин, увидев это в помывочной, сообщил, что таким клеймом у них мясо метили. Ещё велели надувать резиновую камеру от футбольного мяча, общую на четверых: к концу второй недели она шла за девять выдохов вместо пятнадцати.
К окулисту меня свели на пятый день. Правым глазом я прочитал до девятой строки, левым — до четвёртой, а на пятой начал угадывать по очертанию и ожидаемо ошибся.
— Рубец давний?
— С августа.
— Веко подтянуло, слёзная точка отошла от глаза. Будете капать. — Он написал на бумажке два слова и подчеркнул. — И вечером не читать. Ни писем, ни книг. Читать утром.
— А комиссия что скажет?
— А комиссия сидит не здесь.
К шестому дню я стал ходячим, и это значило коридор, лестница, двор и полтора часа свободы после обеда. Во дворе стоял турник, вкопанный ещё до войны, а за воротами начинался городок: бабы с бидонами, мальчишки, катавшиеся с горки на бочарных клёпках, молчаливая очередь у керосиновой лавки.
Письмо Шуры я вскрыл на седьмой день, а пролежало оно в тумбочке всю дорогу и ещё неделю. Пока держалась высокая температура, мне было не до этого. А потом я просто медлил, неловко было от того, сколько прошло.
Рассказала она, что смена по двенадцать часов, норму с ноября подняли, и она эту норму держит, а девчонки из её бригады — не все. Сестрёнка Люба пошла в первый класс, чернил в городе нет, но кто-то додумался разводить сажу. Про носки спрашивала — пришлись ли по ноге, и по этому месту стало понятно, что письма наши разошлись на полдороге: я ей про носки отписывал ещё в ноябре.
В конце было четыре строчки, из-за которых я потом полдня ходил по коридору. Она просила карточку: у товарок её на тумбочке стоят карточки с адресатами, а у неё нет, и девчонки смеются, что она переписывается неизвестно с кем.
Отвечал я утром. Заверил, что носки пришлись и что ответ мой, видно, с её письмом разминулся. Коротко рассказал, что лежу с воспалением лёгких, а это не рана и жалеть тут нечего. Про карточку написал прямо: карточки нет, а если бы и была, посылать не стоит, потому что в августе мне рассекло лицо осколками фонаря. И что если она хочет писать дальше, пусть пишет, а не хочет — без обид.
Перечитал, порвал, написал заново — то же самое, но без последней фразы, потому что на мой вкус это манипуляция, будто я выпрашиваю ответ.
Ёлку принесли двадцать восьмого: истопник добыл кривоватую сосёнку метра в полтора, и голую её сторону повернули к стене. Цепочки клеили из газеты мучным клейстером, а станиоль из папиросных пачек пошёл на птицу, которую вырезал Синицын и которую некоторые приняли за рыбу.
Я взялся за звезду.
Плекс был Ерёмин: тот самый кусок фонаря с желтизной по краю, который он раздобыл второго декабря и из которого пилил рамку под Валину карточку. Рамку я доделал за него в ночь на шестое, а остаток так и уехал со мной в вещмешке.
Пилится плекс плохо, если торопиться. Пять концов я разметил по циркулю из двух спичек и нитки, и один луч всё равно вышел короче. Полировал зубным порошком на суконке. Его мне отсыпал Мещеряков, предупредив, что порошком чистят пуговицы, а зубы таким портят. Звезда вышла в ладонь и на просвет держала свет от лампы внутри.
С завхозом я всё-таки сел и проиграл две партии подряд, вторую быстрее первой.
— Я предупреждал. До войны в первенстве области играл, третье место.
Ночью дежурила сестра, невысокая, лет двадцати трёх или около того. Руки у неё были в трещинах поперёк пальцев, как у всех, кто зимой работает с водой. Она их мазала чем-то из аптечной баночки, и всё равно не заживали. Банки ставила молча, без счёта: фитиль, банка, ладонь сверху — и дальше. Дудкину писала письма под диктовку, а диктовал он сбивчиво, то и дело прося что-то вычеркнуть.
Про декабрьский эшелон рассказала Рая, дневная, толстенькая и звонкая, между делом и безо всякого повода: прибыло сразу восемь, из полевого, который свернули и переформировали, двое уехали дальше, а эти остались. Полевой этот за полтора года переезжал, по её словам, раз девять.
Я сидел на койке и лихорадочно считал.
Кочующий полевой. Свёрнут и переформирован. Люди — по другим госпиталям, в тыл, эшелоном, в начале декабря. Ровно то, что я в ноябре выкладывал Петру, стоя над его расчётами: могли отвести, могли расформировать, могли перевести её саму. Двадцать три года. И запрос, по которому до сих пор ничего.
— Рая, а ночную как звать?
— Сестричка и сестричка. — Она пересчитала по пальцам, шевеля губами. — Из декабрьских которые: Тоня, Зина, Валя, ещё Валя, Дуся… Шестую не назову. Она ночью, я с ней и не пересекаюсь толком.
— А фамилии?
— Ой, фамилии — это в бумагах.
В канцелярии женщина в шали поверх халата выслушала меня, не поднимая головы от ящика с карточками.
— Личный состав не по нашей части. Это в строевой, у начальника. Но идти туда вам не стоит.
Спросить у самой медсестры было проще всего, но пока не выходило. Она приходила к десяти, обходила койки, и всё это время в палате кто-нибудь не спал. С теми, кому ночью делалось хуже, она говорила тихо и мягко. К тому же Маша училась на фельдшерицу, а эта была сестра, и за это различие я цеплялся.
Про Котельниково передали поздно вечером двадцать девятого, а тридцатого повторяли всё утро. Тарелка висела в коридоре у лестницы, и к ней сходились со всего этажа: ходячие стояли, лежачих подкатывали на койках до порога. Я складывал названия в карту, и выходило, что полк ушёл вперёд километров на восемьдесят.
Мещеряков после сводки высказался в своей манере:
— Теперь пойдёт быстро.
Тридцать первого нас вымыли, сменили бельё, а к ужину дали белого хлеба, по два куска сахару и компот,