"Фантастика 2026-200". Компиляция. Книги 1-24 - Дмитрий Ласточкин

Он сидел под плоскостью, с подветренной стороны, и встал не сразу.

Костёр у него был из обшивочной фанеры, маленький и почти прогоревший, а рядом лежал парашют, распущенный и обмотанный вокруг ног. Ночь он провёл там. До хутора было полтора километра по прямой. Похоже он до него дошёл до середины и повернул назад.

У-2 сел в двухстах метрах, и сержант замахал из кабины обеими руками.

Мы с Барабашем отработали над ними два круга, пока они возились, и с воздуха я видел, как Пётр медленно идёт к самолётику, на середине останавливается, и как сержант возвращается за ним.

Дома он вылез сам, оттолкнув руку.

Первое, что он спросил, было не про еду и не про машину.

— Ничего не пришло?

— Нет.

Он кивнул и пошёл к землянке, и походка у него была та, какая бывает у человека, который сутки не двигался. Пальцы на правой у него отходили потом двое суток, и рукавицу он в это время надевал зубами.

Батя разговаривал с ним минут двадцать, но никто не слышал, что там у них было.

Вечером Гуреев зачитывал приказ по полку.

Стояли у КП, в две шеренги, при фонаре, и мороз был такой, что бумага у него в руках похрустывала. Пунктов было семь. Про распределение дежурств по машинам, про порядок сдачи лишнего обмундирования, про то, что кухня переходит на новое время, и ещё про что-то хозяйственное, чего я не запомнил.

Пятым пунктом шло снятие взысканий.

— За отличия в боевой работе снять ранее наложенные взыскания с младшего лейтенанта Воронова и младшего лейтенанта Соколова, — Гуреев прочитал это ровно тем же голосом, что и про кухню, и сразу перешёл к шестому.

Шестой был про экономию керосина в землянках.

После построения Голубь остановился рядом со мной и закурил.

— Ну вот и всё.

— Что всё?

— Ты про это думал полторы недели, я видел. А оно вон как: между кухней и керосином.

Он ушёл, а я постоял ещё немного.

Все эти листы, характеристики и графы жили отдельно от того, что происходило на самом деле. То, за что мне писали восемь строчек канцелярским языком, было мокрой травой, шёлком и счётом до тысячи. То, что стояло в характеристике про ноябрь, было восемью секундами, за которые я решил идти за человеком.

Наградные книжки прадеда лежали у нас дома в серванте, во втором ящике сверху, в коробочке.

Сколько их было — не помню. Но коробочка была тесная и крышка закрывалась туго.

Двенадцатого декабря с юго-запада пришла канонада.

Она была не такая, как девятнадцатого ноября — реже, дальше и с перерывами — но шла оттуда, откуда до сих пор ничего не было, и это заметили все, включая Спиридоныча, который стоял со своим черпаком и слушал, забыв разливать.

Батя вышел из КП, послушал вместе со всеми и вернулся обратно.

Через час нам поставили задачу на юг.

Двенадцатого мы сходили на юг дважды и оба раза впустую.

Дорога от станции тянулась на северо-восток, и по ней ползло — с трёх тысяч это выглядело безобидно, как обоз на ярмарку. Ни одного истребителя нам не встретилось. Зенитки внизу работали лениво и не по нам, а куда-то в сторону, будто пристреливались от скуки.

Вечером Батя объяснил, зачем нас туда гоняли.

— От Котельникова пошли на север, вдоль железной дороги. — Мел стукнул по фанерке. — Танковые. Идут коробками, при них зенитки на гусеницах, и над ними висят.

— Много? — это Кузьмин.

— Достаточно. — Батя постоял, посмотрел на нас своим долгим взглядом и дописал внизу время подъёма. — С завтрашнего утра сидим на подскоке. Ближе на семьдесят километров, значит, над дорогой будем не по восемь минут, а по двадцать пять.

Их остановят. Не дойдут километров тридцать или сорок, у какой-то речки. Как звалась речка, я не помнил и злился на себя всю дорогу до землянки.

Перелетали тринадцатого парами, в девять утра.

Площадка оказалась не аэродромом, а полем при хуторе, с балкой по западному краю и с наезженной санной дорогой поперёк. Полосу катали двумя тракторами всю ночь. Капониров не было, машины расставили по краю, за плетнями и стогами, и Заболотный первым делом обошёл всё поле пешком, тыкая палкой в снег, и трижды спросил у старшины, где здесь будет весной вода, и трижды сам себе ответил, что в балке.

Жить нас определили в хуторе, по хатам.

Нам с Барабашем и Гавриловым досталась половина хаты у самого края, с русской печью и с хозяйкой, которая держала в сенях козу и разговаривала с ней громче, чем с нами. Коза стояла за дощатой перегородкой и всю ночь скребла. Гаврилов утром объявил, что не спал ни минуты, и тут же уснул за столом, положив голову на руки.

Спиридоныч приехал в тот же день, на своих санях с меринком.

Термосы он выгрузил, оглядел хутор, нашёл, где стоит колхозная печь, и к вечеру уже воевал с хозяйкой этой печи насчёт заслонки. Патрон прибыл тем же рейсом, спрыгнул в снег, обежал поле по кругу и к темноте уже знал тут все дворы.

Машину Ерёмы отдали Петру.

Свою он посадил в поле десятого, её притащили тягачом, и в ремонт она вставала надолго — ниже кабины у неё было смято всё. Пахомыч, услышав, к кому идёт его самолёт, ничего не сказал. А на другой день переставил в кабине педали и вынул из чашки сиденья толстую подкладку, потому что Пётр был на полголовы выше прежнего хозяина. Заплату свою на правой плоскости он трогать не дал никому: показал Заболотному, где резал, и объяснил, что резал между нервюрами, а не по дыркам, и что этот угол переживёт их всех.

Пётр обошёл машину кругом, положил ладонь на заплату и постоял так секунды три.

— Летает?

— Летает лучше твоей прежней. — Пахомыч повернулся здоровым ухом. — Ты её только не жги.

Дежурить у машин на рассвете — работа, которую я до войны не смог бы себе представить.

Готовность номер один в декабре означает, что ты сидишь в кабине, в унтах, в меховом, и не двигаешься. Фонарь приоткрыт, потому что закрытый сразу запотевает и потом дышишь в белый лёд. Мотор греют с ночи лампами, чехол снимают за минуту до, и каждые полчаса Кондрат