Андрей Ерпылев - Кровь и честь
Все оказалось очень просто лишь на карте, разложенной на столе в петербургском кабинете, где заоблачные горы казались веселенькими красно-коричневыми пятнышками, а долины и ущелья — зелеными запятыми и черточками. На самом же деле проводники, сменяя друг друга, таскали бедного «русики» от Герата до Заранджа, а оттуда — до Кандагара, но Махмуд-Шах оставался неуловим, а все, кто его видел, отвечали, что он «только что ушел». И проверить — правда это или традиционная азиатская ложь, не представлялось возможным… Эта бесконечная гонка уже начала поручику надоедать. Но неутомимым афганцам, похоже, нисколько.
Сколько раз приходилось Саше обмирать, пересекая ущелье по подвесному мосту, построенному, наверное, еще при Искандере Двурогом, над потоком, ревущим так далеко внизу, что до повисших на паутинке над ним путников доносился лишь глухой рокот! Сколько раз он прощался с жизнью, когда на узком карнизе, ограниченном с одной стороны отвесной скалой, а с другой — зияющей бездной, внезапно из-под стопы, обутой вовсе не в горный ботинок с надежными триконями,[28] а в обычный старый чувяк с тонкой и скользкой подошвой, предательски выворачивался камень, увлекающий вниз тонны своих собратьев. Сколько раз после ночевки под открытым небом на камнях, у костра, вытряхивал из одежды маленьких, но вредных скорпионов или более крупных их собратьев — сольпут. Благодаря при этом Всевышнего, что хоть в этот раз — не змею… И змея его кусала — хорошо хоть не смертельно ядовитая, и скорпионы жалили несчетно, оставляя болезненные, долго не заживающие ранки-язвочки, и непривычной пищей он травился, и провалялся однажды три дня в какой-то пещере, вывихнув при неудачном падении ногу. И обворован был одним из «надежных» проводников в самом начале пути… Опять же благодарение Богу, что до заветного перстня хапуга не добрался, а вскоре и сам сложил голову, поскользнувшись на предательском камне, так что почти весь материальный урон и часть морального путнику были возмещены.
Еще на тайной базе Иностранной коллегии в Туркестане Александр выучил магометанские молитвы и ритуалы, чтобы не подвести людей, вызвавшихся его вести к неуловимому экс-королю. Теперь, окажись рядом кто-нибудь чужой, он ничуть не хуже истинного правоверного мог прочесть «Ля иляха иль Алла…»,[29] обратившись в сторону Мекки, и, по завету Пророка, умыться песком за неимением воды. Этот грех для православного заранее был отпущен ему священником коллегии, как и многие другие. Так что для того, чтобы выявить немагометанское происхождение посланца, его, для начала, следовало раздеть (чего сам Саша поклялся себе не допустить ни при каких обстоятельствах). Правда, ему всерьез предлагали совершить некую «косметическую» операцию, но без особенного успеха…
И вот теперь, когда он начал подозревать, что придется совершить «кругоафганское» путешествие, окольцевав страну по всему безумно сложному ее периметру и возвратившись туда, откуда начались странствия, неприятность подкралась оттуда, откуда ее никто не ждал. То ли плохо залечил лихорадку семейный врач Бежецких, малознакомый с этим редким в средней полосе недугом, то ли укусил путешественника на одной из ночевок возле реки зловредный комар-переносчик, то ли просто промозглые горные ночи сыграли свою роль… Гадать можно сколько угодно, но посланец Санкт-Петербурга свалился здесь, в затерянной в скалах хижине, и трепала его болезнь с регулярностью почтового экспресса по три раза в сутки. Только регулярность эта выверялась Сумасшедшим Часовщиком из сказки англичанина Кэрролла…
Естественно, продолжать путь было невозможно — приступ всегда подкрадывался незаметно и скручивал страдальца в бараний рог без всяких «предварительных ласк» — свирепо и беспощадно, как какой-нибудь снежный барс своего земляка муфлона. Вот здорово бы было, случись подобный фокус где-нибудь посреди очередного моста или на краю пропасти! Тут бы марафон и окончился весьма печально для всех — и для его главного участника, и для болельщиков, терпеливо ожидавших в столице результата. А поскольку из лекарств под рукой присутствовал лишь черный порох из арсенала проводника, не расстающегося с кремневой фузеей эпохи первой англо-афганской войны (снабжать эмиссара европейскими медикаментами было признано нецелесообразным), да его же богатого набора амулетов и оберегов, то надеяться оставалось лишь на чудо.
«Куда он запропастился? — Саша опустил воспаленные веки, будто ширмой отгораживаясь от безрадостного окружения. — Сказал, собака, что на полчаса отлучился, а сам…»
Думать о том, что одноглазый пуштун-проводник бросил его здесь, в горах, умирать мучительной смертью, не хотелось. Равно как не хотелось подниматься на ноги и куда-то идти. Да и куда идти ему — чужаку в этих краях? Он даже приблизительно не представлял, в какую сторону следует направить стопы, чтобы, в конце концов, счастливо избежав многочисленных братьев-близнецов пресловутого Хамидулло, расплодившихся из посеянных и им в том числе зубов дракона, не забредя по ошибке к англичанам и не околев в горах от холода и голода, добраться до России. И вообще: существовало ли верное направление в этой горной стране, где наикратчайший путь, вопреки всякой логике и геометрии заодно, совсем не прямая линия?
Наверное, он опять впал в беспамятство, если, даже не поднимая век, отлично видел покойного дедушку, удобно расположившегося напротив — по другую сторону костра. На этот раз Георгий Сергеевич был не в парадном мундире, в котором внук видел его в последний раз. И верный свой кавалергардский палаш старый вояка оставил до лучшей поры. Облачен граф был по-походному: в видавший виды охотничий костюм и высокие сапоги.
— Ну что, внучек? — Глаза старого графа глядели лукаво. — Несладко приходится?
— Куда уж там… — вяло махнул рукой Саша.
— Не рано ли ты расклеился? Ты же был уже в подобной ситуации — соберись!
— Там было совсем другое, дедушка… Там от меня зависела жизнь людей, и я просто не мог сдаться…
— Двух человек.
— Да, двух… Сначала трех, но одним пришлось пожертвовать…
— Не горюй: ты — офицер, а наша профессия обязывает иногда жертвовать одним ради спасения остальных.
— Но теперь я один…
— И поэтому ты решил прекратить борьбу?
— Зачем это…
— А вот и врешь! — Бежецкий — старший грозно нахмурил брови. — Даже если бы ты был один, сдаваться без боя — позор для русского офицера. И уж тем более имея за плечами столько жизней, которые можно спасти.
— Я не смогу…
— Сможешь!
— Я умираю…