Борис Сапожников - Звезда и шпага

Засланные в тыл вражеской армии пропагандисты Омелина и шпионы Сластина обнаружили офицера, готового перебежать к восставшим. Не смотря на отсутствие немецких корней он принадлежал к роду, поддержавшему Петра Третьего, а не Екатерину и оказавшемуся в глубокой опале и почти обнищавшему. К тому же, этот офицер был явно недоволен своим положением в полку, хотя и имел под началом не столь уж малое количество солдат. Если его удастся склонить к переходу на сторону восставших, это станет крайне неприятным примером для остальной части екатерининской армии. Он может подтолкнуть к этом других солдат и офицеров, особенно тех, чьи судьбы круто изменило убийство Петра Третьего.

— Он всё ещё колеблется, — сказал Омелин, ведавшей всей операцией, — хотя и с солдатами поговорить на эту тему уже успел. Те, как раз, практически все поддерживают его, благодаря работе моих людей. Но большой проблемой являются офицеры, с ними, как доносит и сам предатель, и мои люди, и разговаривать нечего. Все безоговорочно преданы Екатерине.

— Не так плохо, наша опора именно солдаты, — кивнул Кутасов, — а офицеры — белая кость. На них рассчитывать пустое дело. Слышал, кстати, о Добровольческой армии?

— Ещё пока корпусе, — поправил Омелин. — И верховодит ими какой-то немец природный, а не потомственный казак Лавр Корнилов.

— Вспомни ещё эту сволочь, — отмахнулся Кутасов. — Перебили и выкинули за кордон мы ещё два с лишним десятка лет тому всех этих корниловых, деникиных и кутеповых. То же будет с всякими врагами советской власти. В любом времени.

— Владислав, — не смог сдержать улыбки Омелин, глядя на раздухарившегося комбрига, — это, вообще-то, мои слова. Этак ты у меня вовсе хлеб отберёшь.

По всем расчётам решающее сражение, от которого зависела судьба Москвы, должно было состояться около Арзамаса. Из Сызрани и Саранска скорым маршем к нему спешили Мансуров и Голицын, Добровольческий корпус фон Бракенгейма и семь полков генерал-аншефа Панина выступили из Москвы к Арзамасу, вокруг которого уже готово было сомкнуться кольцо трёх корпусов правительственных войск. Однако самозванец не проявлял ни малейшего беспокойства, как будто и не превосходил враг его числом примерно в полтора раза. Более того, он явно собирался дать бой вне стен города, в поле и без поддержки городской артиллерии. Обезопасив лишь свои тылы и частично, фланги. Именно об этом докладывала разведка, ей не верили, отправляли новых разведчиков, но и те приносили прежние сведения. Армия Пугачёва стоит лагерем в нескольких верстах от Арзамаса, словно ожидая подхода правительственных войск.

Наш корпус влился в состав армии генерал-аншефа Панина, третьей дорогой обойдя занятый врагом Арзамас. Михельсона принял у себя сам граф, я не присутствовал при этой встрече, однако по слухам он подробно расспросил нашего командира о сражении под Казанью и отступлении. Говорят, даже похвалил за относительно небольшое количество потерь среди карабинеров и драгун, а также за то, что собирал по дороге всех солдат и офицеров разбитых полков.

Спустя два дня после нашего присоединения с армией Панина, в неё влились корпуса Мансурова и Голицына, а также несколько небольших карательных команд. Офицеры последних много чего порассказали о том, что творится в губерниях.

— Озлобились мы, господа, — говорил прапорщик Марцевич из команды Муфеля. — Крайне озлобились. Нельзя так себя вести. Даже за границей, а уж со своими-то и подавно. Какие бы они не были бунтовщики, но нельзя вешать целые деревни за одну только ржавую саблю. Сотни человек шомполами запарывали.

— А как иначе с ними воевать? — привычно возражал ротмистр Коренин. — Нельзя с ними иначе. Они нас убивают, и мы их. Бунтовщики офицеров запарывают, мы будем запарывать их. Око за око, зуб за зуб, так завещано нам с древнейших времён.

— Порочный круг какой-то выходит, — заметил мрачным, как обычно в последнее время, голосом мой нынешний командир. — Мы их, они — нас. И чем это закончится?

— А у вас, поручик, сомнения есть в исходе этой кампании? — холодно поинтересовался у него Коренин.

— Вызов мой всё ещё в силе, — заметил Самохин. — А исходы у войн бывают разные. Вот вы тут предков вспомнили, но среди них был и царь Эпира.

— Скверные у вас намёки, господин поручик, — голос Коренина стал ледяным, как воды Белого моря. — О своём вызове можете не напоминать, у меня с головой всё в порядке. В отличие от иных.

Раньше Самохин вспылил бы, вскочил на ноги, замахал бы руками, схватился за палаш, однако теперь только головой покачал. Как будто только он один понимал всё на свете, а остальные — блуждают, словно слепцы в потёмках. Очень непохоже это было на нашего лихого поручика. Быть может, именно поэтому меня к нему Михельсон и приставил.

Утром девятого августа наша армия подошла к Арзамасу. Нас уже встречали выстроенные в боевые порядки пугачёвцы. Первым, что бросалось в глаза, было почти полное отсутствие знаменитых крашенных кафтанов, большая часть армии была обмундирована должным образом в зелёные рубашки, картузы и маленькие шапочки, каких я никогда не видал. У всех мушкеты, насколько я смог разглядеть во взятую у поручика Парамонова подзорную трубу, единого образца. На флангах кавалерия — казаки, башкиры, татары и выделяющиеся на их фоне запорожцы. Но и нам им было что противопоставить. Наш полк стоял на правом фланге армии Панина, вместе со вновь собранным Сибирским драгунским, Арзамасским драгунским и двумя эскадронами Луганского пикинёрного. Именно нам предстояло ударить по запорожцам и казакам, отличающимся от них зелёными рубахами и картузами, как-то не вяжущимися с длинными пиками. Однако все понимали, что противники эти весьма и весьма серьёзные. Драка нам предстоит не на жизнь, а на смерть.

— Сегодня решится судьба Москвы, — в который раз повторил Пугачёв. Он всё ещё не был уверен, правильно ли поступил, послушавшись совета бригадира Кутасова и выведя армию из-за стен Арзамаса.

— Именно сегодня, — вторил ему Кутасов, оглядывая поле боя в диковинную трубу с двумя окулярами, какие были у его пришлых офицеров. — Прикажете играть начало боя?

— Пусть они наступают, — покачал головой Пугачёв. Он перестал ходить туда-сюда и теперь только поигрывал булавой. — Нас меньше, так что обороняться сподручнее будет, чем нападать.

— Но ведь и спровоцировать врага тоже надо, — усмехнулся Кутасов. — Так играть, Пётр Фёдорович?

— Играть, — махнул рукой Пугачёв.

В ответ на его команду запели трубы, ударили барабаны, однако армия оставалась стоять, будто не слыша этих сигналов. А вот противник среагировал на провокацию. Слитно качнулись вперёд шеренги солдат, шагом двинулась вперёд кавалерия. Вот и началась битва.