Аристократ добивается своего - Марс Букреев

— Очнулся.

Мужской голос, глубокий, басовитый, добавил:

— Это хорошо. Вколи ему, чтобы взбодрился.

Тонкие холодные пальцы прикоснулись к моей руке. Острое и тонкое вонзилось в вену. Я непроизвольно дернул рукой и понял — она привязана. Вторая тоже.

— Не дергайся, бесполезно, — снова прогудел мужской голос.

Щелкнуло. Сквозь закрытые веки ударил яркий свет. Открыл глаза. Белый потолок, хирургическая лампа направлена прямо мне в глаза. Рядом кто-то ходит. Звякает металл. Пахнет, словно я оказался в больнице.

Во рту сухость.

— Дайте попить, — говорю я.

— Тебе уже не надо.

Другой голос. Тонкий, писклявый, наполненный ехидством.

Басовитый голос приказал:

— Дай ему воды, а то помрет раньше времени. И жгуты затяни на руках, а то забудем еще.

Прикрываю глаза, свет слепит, вызывая головную боль. Ко мне подходят. По звуку шагов понятно — женщина. Одной рукой она приподнимает мне голову, губ касается горлышко бутылки. Пью. Не успел я сделать и пары глотков, как женщина отнимает бутылку.

Надо сказать, что хочу еще. Открываю глаза, и сердце ухает куда-то в живот. Надо мной склонилась не женщина! Точнее, когда-то она была женщиной, но сейчас, изрезанное множеством шрамов лицо, принадлежит какому-то жуткому порождению Франкенштейна. На некоторых шрамах следы грубых хирургических стежков. Остальные, видимо, заживали самостоятельно. Кусок верхней губы отсутствует и видны передние зубы. В глазах пляшут искры сумасшествия. На светлых волосах покоиться маленькая белая шапочка медсестры.

Она улыбается, и я вижу, что зубов у нее не хватает.

— Ну что, нравлюсь я тебе?

Она смеется тоненько и пискляво. Жуткая медсестра отходит, а я по инерции приподнимаю голову, провожая ее взглядом. С удивлением и ужасом отмечаю, тело медсестры принадлежит топ-модели. Стройное, с высокой грудью и манящим изгибом бедер. Ее халат, так короток, что я иногда вижу ягодицы.

Перевожу взгляд на второго человека в комнате. Высокий, массивный, с остатками волос на голове. Нос крупный, прямой. На глазах почему-то маленькие солнцезащитные очки с круглыми стеклами. Он практически обнажен. Только широкий фартук, бледно-зеленого цвета, закрывает его тело спереди. На груди, из-под фартука, топорщатся седые курчавые волосы.

Под потолком замечаю глазок камеры, направленной на меня.

— Какого черта! Отпустите меня!

В ответ оба рассмеялись. Мужик — утробно и басовито, медсестра — тонко и пискляво.

— Не шуми, благородие, никто тебя не услышит, — прогудел мужик. — Меньше выпендриваться надо было, родился плебеем, вот и живи так. А, то усыновленный, видишь ли.

— Тебе-то какое дело?

Я смотрел на мужика в фартуке. Наверное, он и есть «хирург», о котором говорили те двое, «нарк» и в красной куртке.

— Мне никакого, — ответил хирург. — А вот большим людям есть, видимо, раз заказали порезать тебя, да так, чтобы ты мучился подольше.

Он повернулся к столу за спиной, залязгал металл.

— А можно я ему яйца отрежу? — спросила медсестра.

— Можно, но не сейчас. Ставь капельницу, чтобы он не вырубился.

Хирург повернулся, сжимая в руке пилу, наверное, хирургическую. Медсестра, тем временем, подкатила стойку с капельницей и, стараясь причинить как можно больше боли, вогнала мне в вену иглу. Внутри руки потекла холодная жидкость.

Ее рука скользнула вниз и крепко схватила меня за причиндалы. Я действительно оказался голым!

— Знаешь, что я сделаю с ними, когда отрежу? Тоненько нарежу, поджарю и съем!

— Для лица, что ли полезно?

Она с силой сжала мне пах, я вскрикнул.

— Для твоего конца, не полезно! — яростно пропищала она.

Хирург тем временем приблизился, сжимая в руках пилу.

— Камера работает? — спросил он медсестру.

— Да.

— А звук пишет?

— Не, я отключила, не чего им знать, о чем мы тут говорим.

Хирург кивнул.

— Я бы начал с пальцев, но ты ведь начнешь Мощь хватать. Так что, отпилю сразу руки, а потом уже потихоньку, не спеша, продолжим.

В этот момент я попытался черпануть Мощь, мне ведь не надо для этого махать руками. И с ужасом обнаружил, ни черта не выходит! То ли я еще слишком слаб, то ли потери сознания на меня так влияют, но я даже легкого жжения не ощутил.

Мясистая пятерня хирурга больно сжала мне руку. Он глянул мне в лицо и усмехнулся, видимо, заметив на нем страх.

— Не бойся, быстро все не закончится.

Острые зубья пилы коснулись кожи.

— Рожа твоя уродливая, дура! — внезапно воскликнул он. — Жгуты где?

— Забыла я, — прохныкала медсестра, — что ты сразу про лицо-то, знаешь же, как мне плохо от этого.

— Лет пять уже знаю! — прорычал хирург. — Нечего было перед Кордом жопой крутить впустую!

— Я ведь не знала, — захныкала медсестра.

— Теперь знаешь?

— Знаю. Не говори мне, какая я уродина!

Она подошла. По лицу катились слезы. Она ловко набросила мне жгуты, чуть ниже локтей и сильно, до боли, затянула их.

— Да ладно, — прогудел хирург. — Когда раком стоишь, вообще красавица.

Пока эти двое садистов ворчали друг на друга, я попытался втянуть Мощь еще раз. И получилось! Не знаю, может быть, приток адреналина помог мне. Да и какого черта, я не могу осознанно входить в боевой режим? А включается он, вовсе не пойми как. Вот сейчас, совсем бы неплохо, чтобы Рокот проснулся в теле Михаила Шелестова.

Хирург снова прижал мою руку. Взглянул на меня, как и в прошлый раз. Но, не заметив и тени былого страха, произнес:

— Чего это ты довольный такой?

— Да вдруг подумал, что ты не хирург, а хЕрург, поэтом, наверное, и оперируешь в подвале, а не в больницах.

Он оскалился, словно я ткнул его в незажившую рану. Пила опустилась мне на руку, и тут я ударил! Положение было неудобным, рукой пошевелить невозможно, поэтому, снести голову горе-хирургу у меня не вышло. Зато вышло всадить заряд ему в плечо.

Он заорал, отшатнулся. Пила звякнула об пол. А я с облегчением ощутил, что моя рука свободна. Заряд энергии пережег ремень, сковывающий движение. Остатками Мощи я пережег ремень на второй руке, но тут на меня набросилась медсестра. Она вонзила ногти мне прямо в спину, раздирая кожу. Я отмахнулся, попал ей прямо в лицо, и она отлетела в сторону. А я поспешил освободить ноги.

Хирург катался по полу, зажимая единственной оставшейся рукой обожженную культю. Медсестра сидела рядом, размазывая кровь по лицу,