Николай Буянов - Клятва на мече

– Как ты это делаешь? – неожиданно спросил Сергей Павлович.

– Что?

– Ну, все это. Лицо в окне. Монах с леопардом.

– С барсом.

– Пусть с барсом. Так как? Открой секрет.

Игорь Иванович снял очки, не спеша протер их специальной тряпочкой и водрузил на место. «Вот в этом он весь, – подумал Туровский. – Игорек-колобок». У них во дворе не один он, конечно, носил очки. Девочка с третьего этажа, в которую Серега был влюблен, тоже носила – тоненькие, изящные, в нежно-розовой оправе. Они очень шли ей, делая ее лицо милее и в то же время как-то значительнее, взрослее. («Как же ее звали? Все помню в мельчайших деталях: легкие шаги по асфальту, загорелые ножки с тонкими лодыжками, оранжевую майку без рукавов, роскошную тяжелую темно-русую косу…» Однажды он не утерпел, дернул. Она оглянулась, удивленно подняла брови. Сережка взглянул, нет, заглянул в прозрачно-карие глаза и погиб на месте. Да как же ее звали все-таки?)

Носили очки многие. Очкариком звали только Игорька. Только он свои очки холил, берег и лелеял, и фланелевая тряпочка для протирки оных была только у него.

– Никак я это не делаю, – вздохнул он. – Я вообще, можно сказать, лицо пассивное.

– Откуда же видения?

– Не знаю. Я был уверен, что причина – в самом манускрипте. Ему около тысячи лет, мало ли какие энергетические поля он мог в себя вобрать… Сам материал, из которого он сделан, мог вызывать галлюцинации.

– Но теперь ты так не думаешь? Колесников робко улыбнулся:

– Я почти не работал с собственно ксилограммой. Только с фотографиями, ксерокопиями… А жаль. У меня пропало чувство сопричастности, понимаешь? Это очень важно.

– Поясни.

Они сами не заметили, как подошли к причалу. Было тихо, только вода лениво стучалась в черные доски. При известной доле воображения можно было представить, будто лишь они вдвоем остались на целой планете… Они, да еще этот древний причал, к которому уже не подойдет ни один корабль.

– Когда я держал в руках документ, – задумчиво проговорил Игорь Иванович, – я ощущал его просто… как предмет. Я не понимал, что написано в нем, да и понимать поначалу не хотел. Мне просто было приятно обладать им – свидетелем тех времен. Ты будешь смеяться, но они мне, пожалуй, ближе, чем все это. – Он обвел рукой окрестности.

– Когда же у тебя начались галлюцинации?

– Точно не помню… Постепенно, незаметно. Понимаешь, не было резкой границы между видениями и реальностью, как между сном и явью… Ты когда-нибудь мог четко определить момент, когда явь кончается и ты засыпаешь?

– Но я-то текст не читал, – буркнул Туровский. – И манускрипта в глаза не видел.

– Не знаю, – нервно сказал Колесников. – Но если ты действительно подозреваешь меня… Если то, что ты недавно говорил – не со зла, то ты просто дурак. И убийцу никогда не найдешь.

– Найду, – ответил Сергей Павлович. – У меня выхода другого нет.

И вдруг спросил о другом:

– Как по-твоему, мог эти галлюцинации навести кто-то другой?

– Нина Васильевна? – удивился Колесников.

– А ты против? Или питаешь к ней особое пристрастие?

Игорь Иванович задумался.

– Вообще, есть в ней что-то такое…

– Потустороннее? – ехидно подсказал Туровский.

– Нет, нет, не так. Просто такие женщины, как она, предрасположены к э… Подобного рода вещам. Может быть, и неосознанно, но она вполне могла навести какое-то поле… Если угодно, назовем его информационным. Мы с тобой его восприняли.

Неосознанно, пришла вдруг мысль. Если можно неосознанно, то уж осознанно – раз плюнуть. И тогда все объясняется: скрип двери, который слышала Света, Наташин пистолет под развернутой книгой (следователь Ляхов: «Похоже, она о нем и не вспомнила. Почему?»), опытные оперативники, под носом у которых спокойно убили двух женщин. Все объяснимо, и ничто не имеет реального веса (свидетельские показания – в последнюю очередь), если убийца благодаря своим паранормальным способностям контролирует их и даже составляет по собственному желанию и сметает движением руки, как карточный домик.

– Зря я отпустил Светлану, – сказал Туровский вслух, обращаясь к самому себе.

– Кто это? – рассеянно спросил Игорь Иванович.

– Свидетель. Единственный и реальный. Убийцу – кто бы он ни был – можно поздравить: он всем сумел задурить головы, уж не знаю как. Загипнотизировал, навел свои долбаные поля, заколдовал, называй как хочешь. Его никто не видел и не слышал, кроме девочки. Ее он в расчет не взял.

– Выбор у нас небогатый, – задумчиво сказал Колесников. – Козаков или Кларова.

– Или Кларова, – тихо подтвердил Туровский. – "Черны твои смоляные волосы, черны глаза твои, черна душа, будто ночь, сквозь которую мчится наш мотоцикл… "

– Что это за стихи?

– «Роллинг стоунз».

Он подошел к самой кромке воды, и теперь она плескалась внизу, у его ботинок, словно большое ласковое животное. В воде плавали окурки, обертки от жвачки, какие-то щепки и обрывки бумаги. И среди них он разглядел странный продолговатый предмет, который загораживал от него его собственное отражение. И как-то отрешенно, будто о совсем незначительном, Туровский подумал: «А я ведь был не прав. Я решил, что убийца не взял девочку в расчет. А он очень даже взял. Как раз ее-то и взял…»

Туровский нагнулся и поднял предмет из воды. Знакомый предмет, не успевший даже как следует намокнуть.

Флейта.

«Черны глаза твои, черна душа, будто ночь…»

Остаток дня он помнил плохо. Так вспоминают и не могут вспомнить тяжелый ночной кошмар – что-то липкое, черное, словно трясина, слышатся голоса, перемежающиеся со странными резкими звуками, будто громадный оркестр настраивает инструменты, да никак не может настроить…

Кажется, он пытался зачем-то вызвать «скорую» с того берега, порывался делать искусственное дыхание, хотя какое может быть искусственное дыхание, если девочка пробыла в воде минимум три часа… Лицо Светланы было спокойным, печальным и – самое сильное впечатление – усталым, как после тяжелой работы. Уголки рта были опущены, глаза закрыты, тяжелая мокрая коса кольцом обвилась вокруг шеи. И Сергей Павлович вдруг испугался, что на всю жизнь в памяти останется не живой образ, а вот этот: капельки воды на ледяной коже, печальные серые губы, короткая линейка на земле сбоку от тела (положил фотограф, да так и оставил, забыл).

Врач, тот самый, что осматривал трупы в номере жилого корпуса, долго разглядывал рану на затылке, причмокивал, будто пил чай с лимоном, наконец выпрямился и, не глядя в глаза Туровскому, произнес:

– Тупой предмет. Кастет, камень… Молоток – вряд ли, края раны получились бы иные. В воду сбросили уже мертвую.