Кирилл Бенедиктов - Завещание ночи

— Да, — сказал я. — Только вот что: без глупостей. Вы, я и эксперт. О моей поездке будут знать многие серьезные люди, так что никаких костоломов, никаких фокусов. Это непременное условие.

— Обижаете, голубчик, — зафыркал голос, — какие костоломы, мы — солидная искусствоведческая организация… это вас Олег так напугал, что ли?

— Меня не интересует специфика вашей работы. Но переговоры мы будем вести втроем: вы, я и эксперт. Понятно?

— Постарайтесь обойтись без хамства, Ким… Итак, завтра. Я пришлю за вами Олега.

— Я и сам прекрасно доберусь, — заверил я его. — Где мы встретимся?

— Я пришлю за вами Олега, — с нажимом произнес голос. — Можете ехать на своей машине за машиной Олега. Я ведь тоже должен принять определенные меры предосторожности, не так ли?

— Ладно, — сказал я. — Пусть ваш Олег подъедет к «Джалтарангу», где мы сегодня встречались… Как и сегодня, в четырнадцать ноль-ноль.

— Слишком рано. Я не успею договориться с экспертом. В шесть вечера, согласны?

Я подумал.

— Да. И еще раз повторяю: без глупостей.

— Я не страдаю склерозом! — рявкнул голос, и в трубке запищали гудки.

— Это они? — спросила Наташа, когда я вошел в комнату.

— Они, — ответил я. — Некто Константин Юрьевич Валентинов, человек, готовый выложить полтора миллиона баксов за раритет Лопухина…

— Принеси мне сигареты, пожалуйста, — попросила Наташа. — Они в сумочке, я бросила ее на зеркало…

Я принес ей пачку «Моre», поднес зажигалку и наполнил опустевший бокал.

— За то, чтобы сделка прошла успешно! — провозгласил я. — Если все будет так, как должно быть, завтра мы освободимся от этого груза, а Димка станет миллионером. Смешно: Димка — миллионер!

Наташа отставила бокал и, прищурившись, посмотрела на меня сквозь сигаретный дым.

— Я часто думаю, — сказала она, — почему ты так изменился за последние дни. Ты стал злым, раздражительным, неуверенным в себе… Мне кажется, я поняла.

— Интересно.

— Это из-за него. Ты комплексуешь. Ты не можешь простить ему, что он образованнее тебя, мягче, воспитаннее… умнее, наконец… и не можешь сдержать своих чувств. А он, между прочим, понимает это, видит… и страдает.

— Жалко, — сказал я. — Жалко его. До слез.

— И ты постоянно давишь на него… Вчера ты заставил его отдать тебе эту Чашу. Да ты представляешь себе, что она значит для него, особенно теперь, когда он потерял деда?

— Ты пришла специально, чтобы получить Чашу назад? — спросил я холодно. — Сама пришла или это он тебя послал?

Наташа вспыхнула и опустила ноги на пол.

— Сиди! — приказал я. — Насчет Чаши я уже все объяснил. Мы приняли решение не для того, чтобы менять его по чьей-то прихоти. Что же касается Димки… ты можешь говорить все, что угодно. Тебе все равно не удастся меня разозлить.

Она медленно улыбнулась.

— Но это же видно невооруженным глазом… Ты же завидуешь ему…

— Ты опять ошибаешься, — спокойно сказал я. — У меня нет причин ему завидовать.

— Но я…

— Не перебивай! Я в этой жизни защищен лучше, неужели ты еще не поняла? Другое дело, что, если бы не вся эта история с Чашей, я вообще предпочел бы с ним не общаться.

— Вот видишь! — торжествующе сказала она. — Все-таки ты комплексуешь…

— Нет, — возразил я. — Просто мне не нравятся люди, которые уводят у меня моих девушек.

Это был тонко рассчитанный удар, и я надеялся, что тщательно замаскированная отравленная игла попадет в цель. Несколько секунд висело растерянное молчание, затем Наташа сказала вызывающе:

— Видишь ли, я слишком ценю собственную свободу, чтобы считать себя чьей-то девушкой…

— В таком случае и беспокоиться тебе не о чем, — улыбнулся я. — Ведь наши взаимоотношения с ДД тебя никак не должны волновать.

Она молчала, потрясенная моим коварством. Я поднял бокал и отсалютовал ей:

— За свободу!

И опять, спасая положение, зазвонил телефон.

На сей раз это был Сашка Косталевский.

— Алло, — закричал он в трубку, — алло, Ким, это ты? Целый день пытаюсь до тебя дозвониться, а ты все где-то лазаешь… Тут вот что, насчет нашего дела… Я говорил с кучей народа, ну, с коллекционерами, это дохлый номер, абсолютно, они все смеются, когда слышат о миллионе… А этот Лопухин звонил снова, он очень торопится, Ким, ну ты что, совсем придурок, отказываться от таких бабок?! Ну, я не понимаю, никто же больше тебе не предложит, ясный перец, я спрашивал у крутых людей… А этот Лопухин, видно, совсем крэйзи, ну, шиз, наверное, конченый, если дает лимон за твою штуку… Так давай быстренько ему это впарим, пока он не выздоровел, а? Решать, конечно, тебе, но я бы советовал соглашаться не раздумывая. Он позвонит мне завтра утром, что ему сказать?

— Не хочу тебя огорчать, Саша, — раздельно произнес я, — но боюсь, я уже договорился относительно этой вещи. Причем больше, чем за лимон.

— Не верти вола, старик, — жалобно сказал Косталевский. — Кому? Больше, чем за лимон? Но я же спрашивал… Кто?

— Этого я тебе, к сожалению, сообщить не могу. Сам знаешь — коммерческая тайна. И не переживай так — ну, обломилось, ну, с кем не бывает… А Лопухину этому передай…

— Что? — убитым голосом спросил Сашка.

— Чтобы шел в задницу, — с удовольствием сказал я. Честно говоря, я хотел передать лысому более экспрессивное пожелание, но из комнаты, где находилась Наташа, все было отлично слышно. — Можешь также объяснить ему, что никакой вещи, которую он хотел бы купить, у меня нет и никогда не было. Так что пусть не расстраивается.

— Так как же, — теперь в Сашкином голосе слышалось злое недоумение. — Значит, у тебя ничего нет? А что ж ты мне мозги вправляешь про то, что договорился? Или все-таки есть?

— С первым апреля, — сказал я. — Извини, что вовремя не поздравил, замотался, знаешь… Будь здоров, старик.

Когда я вернулся в комнату, Наташа стояла у незашторенного окна и смотрела на дождь. Я подошел и стал рядом. С письменного стола глядела на нас давешняя «поляроидная» карточка — три унылых лица на веселом глянцевом фоне. Так мы стояли довольно долго.

— Это опять был тот человек? — спросила она, наконец.

— Хромец волнуется, — ответил я. — Он не намерен больше ждать. Странно, не понимаю его — он же бессмертный, что ему — веком больше, веком меньше… И Косталевича жалко — потерял свои законные сто тысяч.

— Завтра — похороны, — сказала Наташа. Я промолчал. По стеклу стекали широкие, искажавшие наши отражения, струи дождя.

— Страшно, — Наташа поежилась и плотнее запахнулась в халат. — С тех пор, как появилась эта Чаша… нет, раньше, когда умер дедушка Димы… стало так страшно… холодно…

— Потерпи до завтра, — сказал я. — Завтра все кончится.