Николай Полунин - Харон

«Нет, не видел, — подумал Харон. — Его никто никогда не видит, кроме тех, кому он указан. Знаю только, где примерно он открывается… а теперь, должно быть, и это поменялось».

— Странно, — откинувшись затылком на камень, проговорил собеседник, и темная запекшаяся капелька, вдруг ожив, упала с его губы, — я как будто бы и не входил в эту маленькую дверь прямо в скале. Пыльная такая. И вдруг — светлый переход, вроде крытый, но с окнами, за которыми ничего, кроме света. Нас много — откуда другие? Поразительные цветы в руке…

«Да! Да! — Харон чувствовал, что будь у него сердце — взорвалось бы. — Цветы и другие люди, и мы идем вместе туда, на ту сторону!»

— А ровный утоптанный пол ведет все-таки вниз. Почему он ведет вниз, Перевозчик?

Но нет у Харона сердца. Перевозчик пожал плечами.

— Откуда мне знать, парень. Тут, видать, кому куда назначено.

Подошли оба таната, зорко бдившие в сторонке. Один протянул пятнистую ладонь привычно-знакомым жестом:

— Ключ, Перевозчик.

— И тут не доверяете? Да подавитесь! — Харон специально пульнул берилловый кристалл туда же, где подбирал его сам, и с удовольствием посмотрел, как кинувшийся за ним танат выковыривает драгоценность из кучки нечистот.

— Святыня, — презрительно сказал Харон, сам подумав про то, что хорошо — танаты под самым Тэнар-камнем устраивают свой парикмахерский салон, не то и тут ступить было б негде.

— Ты еще не понимаешь, Перевозчик, — ровно сказал второй танат, приблизившись вплотную. -

Но ты поймешь. Небо поменялось. Ты дал слово, что закончишь.

— Что? Пора? Время? — Врач вскочил, и Харон поднялся тоже. — Но подожди еще немного, Харон! Еще несколько минут! Я…

«Да, конечно, он — не отсюда. Он чувствует время, я еще в самом начале его рассказа отметил слово «давно». Чисто машинально, слух резануло. Конечно, он жив, и не место ему тут. Вот только главного-то он не сказал. Впрочем, главное для себя самого я услышал».

— Я же не рассказал, отчего я вернулся! Не потому что я не верил… то есть боялся. Чего уж там. Но где-то уже довольно далеко я как-то так… в общем, я понял, что должен вернуться.

— Мы доверяем тебе, Харон, — сказал один из танатов, не обращая внимания на Врача, — но не ты должен выводить его в Мир. Ты — не перевозишь обратно. Иди, Перевозчик, он не должен видеть тебя при выходе отсюда.

— Это было как голос во сне! — крикнул Врач. — Он сказал, что я должен вернуться! Болван безъязыкий, ты понимаешь, что такое должен?!

— Прощай, парень, я подумаю на досуге обо всем, что ты мне так любезно сообщил.

— Мы за вторым поворотом, Перевозчик, — сказал танат с кристаллом-Ключом. — Те мы, которые привели его сюда и ушли, когда ты захотел говорить с ним. Ты нужен, Перевозчик. В лагере, — танат помялся, что было непривычно видеть, — нехорошо. Кроме того, пришла новая Ладья. И тебя ждет список на Горячую Щель. Иди, Перевозчик, спеши.

Надменно выпрямившись, танат стал похож на собственное изваяние.

А Харон ушел. Не обернувшись. Даже когда донесся последний крик того, кто в палатке Локо назвался врачом и Врачом же останется у Перевозчика в памяти. Которому до самого конца не давали догадаться, что привели сюда, чтобы вернуть утраченный Мир:

— Мне сказали, что я должен вернуться сам, добровольно! Рассказать, как здесь на самом деле, слышишь?

…Спускаясь в компании танатов к лагерю, Харон спросил одного:

— Что могли означать слова ушедшего обратно «еще будет восемь»?

— Это означает, что ему была дана только самая первая попытка пройти свой дальний путь, — как о само собой разумеющемся отвечал на ходу танат. — Всего попыток девять, но точно нам не известно. Мы не интересуемся этим. Нам этого не надо. — Танат подумал и добавил: — В данном случае, говоря «нам», мы имеем в виду только нас. Без тебя, Перевозчик.

Харон кивнул. Он почти не сомневался в ответе. Потому что «будет еще восемь попыток» — это из его же, Перевозчика, сна. Там, в Мире. Когда Перевозчик еще даже не был Стражем.

Из того его прошлого, про которое он не перестает сомневаться — а было оно у него вообще?

— Что это? — Он остановился, споткнувшись. Лагеря, каким он привык его видеть отсюда, с окончания Тэнар-тропы, где она, расширившись, спускалась к крайним задним палаткам линий, более не существовало. Не было пусть кривоватых, но в целом параллельных друг другу рядов крыш, шатров, куполообразных, подобно арктическим иглу, двойных и тройных домиков, протянувшихся от подножия Горы к величавой черной Реке. Все это теперь находилось в смятенном перемешанном разнообразии, словно гигантская ладонь сгребла их и, встряхнув, высыпала щепотью на язык берега обратно.

Да и самого схода с тропы не было. Широкая россыпь крупных, мелких, очень крупных и очень мелких обломков, глыб и щебня, и чтобы добраться вниз, придется находить пути между ними.

Харон посмотрел по сторонам. Скала-профиль справа, как и была. Слева, в стороне первых линий — да какие уж там линии! — по-прежнему сгущалась тьма и мгла. Впрочем, тот конец Харон вообще видел хуже, он заметил, что при светящихся облаках теряет в зрении.

Река… Река, конечно, осталась. Черная и — сверху — недвижная. И Ладья болталась у самого берега, огромный неуклюжий плашкоут, тупым носом налезающий на черный песок… Позвольте, а пирс?

Широкого, как площадь, вынесенного вперед в воды Реки причала на сваях из почерневшего дуба Священной Рощи также более не существовало. От него, однако, остался след — освобожденное от палаток пространство, где было что-то вроде набережной.

«Ничто не вечно под луной, так, — подумал Перевозчик, разглядывая новую панораму. — А под двумя? Хибарка моя небось тоже не уцелела. Жаль. Что имеем — не храним, потерявши… Как же теперь списки собирать они хотят?»

— Это лагерь, Перевозчик, — раздался в стылых полусумерках гнусавый голос таната. — Что тебя в нем не устраивает?

— Теперь я понимаю, что вы имели в виду, говоря, что в лагере нехорошо. Вы, надо признаться, умеете отменно подготовить к плохим новостям. Весьма признателен за мягкое предупреждение. Не сделай вы его, мне бы, должно быть, стало немного не по себе от свежих штрихов. Они чуть-чуть чересчур смелы. Некий эпатаж…

— Перевозчик, прекрати свое бесполезное жонглирование словами! — оборвал танат. — Что ты можешь знать о том, что происходит в лагере?

— Мне достаточно того, что я вижу.

— Ты видишь лагерь, только и всего.

— По-твоему, он всегда имел такой вид?

— Ты опять говоришь непонятно. У лагеря только один вид. Тот, что ты видишь.