Грэм Макнилл - Ангел Экстерминатус

Кроагер прошелся вдоль строя — стены из вороненого железа, отмеченного золотыми и черными шевронами. Эти воины обратили в руины бессчетные планеты, сокрушили оплоты величайших царств, но знал ли их имена хоть кто-нибудь в Империуме Человека?

По приказу командира все воины были без шлемов; суровые лица смотрели прямо перед собой в нерушимом единстве. У большинства легионеров были темные коротко остриженные волосы, но тут и там Кроагер замечал то длинные пряди, которыми отличались уроженцы Лохоса, то вытатуированные спирали — узор делхонийцев, то выкрашенные в кровавый цвет волосы народа с Итеаракских гор, к которому принадлежал и он сам, то раздвоенные бороды, характерные для ведрикских тирпехов. Он узнает этих людей, выучит их имена и скажет им, что знает все об их подвигах — только так они будут готовы сражаться за него до последнего вздоха.

Проходя вдоль строя, он всматривался в их лица.

Грубые черты, сглаженные генетическими изменениями и улучшениями, преображенные знанием, которое дает долгая война. Немногие легионы могли сравниться с Железными Воинами в искусстве убивать, но служение идеалам Империума потребовало от них бесчисленных жертв. Эти люди, исполненные силы, сражались за то, чтобы привести Галактику к согласию, но почестей за это им не полагалось: награды доставались другим, более прославленным легионам, которые получали все лавры, пока Железные Воины гнули спины.

Ультрадесант, Кровавые Ангелы, Имперские Кулаки. В честь их героев слагали поэмы, их подвиги увековечивали в произведениях искусства. Но где триумфы, устроенные в честь Железных Воинов? Где слава этого легиона?

Ответ был прост: в пепле Олимпии. В развеянном ветром прахе погребального костра, в который превратился целый мир. Сказания о сынах этого мира, ставших крестоносцами, некому было слушать: легион сжег всех, и отчаяние того дня впиталось в кожу воинов, как пепел на щеках скорбящих вдов и заблудших отпрысков.

Но Кроагер не чувствовал вины за то, что они сотворили с Олимпией. Что с того, что именно эту планету Железный Владыка считал домом? Неважно, чей это дом, все планеты горят одинаково, и никому нет до этого дела.

Разница заключалась только в названии, а названия и имена — это пустой шум.

И горе, и вина разъедают душу воина подобно ржавчине, и Пертурабо в той речи, которую он произнес перед всем легионом под пепельным дождем на их родной планете, прямо сказал, что среди его людей чувству вины нет места. Сожаление — это удел слабых, которые копаются в прошлом, ища себе оправдание. Железные Воины никогда не позволят этому разрушительному чувству завладеть собой, ибо для них оправдание было только в будущем.

Размышления Кроагера прервались, когда в первом ряду гранд-батальона он заметил знакомое лицо. Он понимал, что не нужно останавливаться, что не стоит еще раз напоминать воинам под его командованием об ударе, нанесенном их самолюбию. И все же зловредность не дала ему упустить этот случай еще раз провернуть нож в ране.

Кроагер остановился перед Харкором, с удовольствием отмечая, как сильно понизился статус бывшего кузнеца войны.

— Харкор, — заговорил он и едва удержался, чтобы не добавить привычное звание.

— Кроагер, — ответил Харкор.

— Теперь кузнец войны Кроагер.

Харкор кивнул, проглотив наверняка подступившую к горлу обиду.

— Тебе нашлось место в гранд-батальоне?

— Да, кузнец войны. Я боевой брат 55-го штурмового отделения.

Кроагер был в курсе, что это за отделение: посредственные землекопы, пушечное мясо.

— Ты отлично туда впишешься. Сержант Гаста знает свое дело.

— Мне всегда было мало просто «знать свое дело»… кузнец войны, — сказал Харкор с такой явной горечью, что Кроагер с трудом не рассмеялся.

— Да, и посмотри, куда это тебя привело.

— Позвольте говорить откровенно, кузнец войны, — попросил Харкор.

Кроагер помедлил, но в конце концов кивнул:

— Говори, но не трать мое время попусту.

— Быть кузнецом войны — тяжелое бремя, это я знаю даже слишком хорошо. Тысяча обязанностей ложится исключительно на ваши плечи, и пусть вы сильны, кузнец войны Кроагер, у вас пока не хватит опыта справиться со всем. Я мог бы помочь.

На этот раз он рассмеялся. Прямо Харкору в лицо.

— Ты? Помочь? Я занял твое место, после того как примарх разжаловал тебя. Уже чувствую, как ты втыкаешь мне нож в спину.

— Нет, кузнец войны, — покачал головой Харкор.

— И с чего же мне тебе верить?

— Потому что мне больше нечего терять. Железный Владыка никогда снова не назначит меня кузнецом войны, так ради чего мне вас предавать?

— Ради личной мести?

— В этом есть своя правда, не спорю, — ответил Харкор, — но я мог бы помочь вам превратить этот гранд-батальон в легенду. Примарх к вам прислушивается, в вас есть азарт и сила. Добавьте к этому мой опыт — и к тому моменту, когда Хорус займет трон Терры, вы будете любимым триархом Пертурабо.

— Ты будешь помогать мне только ради собственного продвижения, — усмехнулся Кроагер.

Харкор пожал плечами:

— А что в этом плохого?

— Наверное, ничего. — Но доверять тебе — все равно что пригреть змею на груди.

— Я ничего не говорил о доверии, — уточнил Харкор. — Лишь о том, что вам стоит ко мне прислушиваться.

— Я об этом подумаю, — сказал Кроагер.

Командный мостик «Железной крови» обрамляла колоннада опор без каких-либо украшений, на которой, ярус за ярусом, возвышались клепаные помосты. На них расположились аугментированные сервиторы, обслуживавшие более простые приборы корабля; там же, где требовалась постчеловеческая реакция, работали Железные Воины, хотя из этой горстки легионеров Пертурабо знал только нескольких.

Он стоял, скрестив руки на груди, и бесстрастно наблюдал за клубящимися всполохами, непонятными потоками и завихрениями варп-вещества, отображавшимися на смотровом экране. Объединенный флот Железных Воинов и Детей Императора занял позицию на самом краю звездного вихря, чья пламенеющая сердцевина сияла, словно умирающая звезда, а бушующая корона расширялась, чтобы поглотить все вокруг. Ржавый свет, который излучала сердцевина, озарял лицо Пертурабо, придавая ему румяный оттенок здоровья, и огнем отражался в его холодных глазах.

Впервые в жизни Пертурабо смотрел на звездный вихрь и знал, что другие тоже его видят. Да, видят иначе, чем он сам, но хотя бы признают, что это явление существует. Его же взору открывались и планеты, что плавали внутри темного света: призраки, мелькавшие на грани восприятия, зыбкая твердь в царстве, ненавидевшем постоянство. Он видел планеты, на которых не действовали ни логика, ни евклидовы аксиомы, на которых физические законы, управлявшие Галактикой, становились игрушками сил, недоступных человеческому пониманию.