"Фантастика 2026-200". Компиляция. Книги 1-24 - Дмитрий Ласточкин

Вечером было не как после горбатых.

После горбатых пили, не чокаясь, и молчали. А тут старшина выставил сто грамм, и первую в этот раз подняли за «раму», за то, что сорвали налёт, что чья-то батарея нынче не получила наводки. Лукин растянул гармонь и повёл не «Землянку», вечернюю, тихую, а что-то веселое ритмичное. Ерёма хлопал в ладоши не в такт, пока парень из нашего звена пустился в пляс.

Я сидел с краю и смотрел. Среди них я — не пришелец, не гость, что пережидает чужую жизнь до пробуждения. Свой. Сегодняшний сбитый это как-то утвердил: я здесь, делаю дело, и делаю его хорошо.

Достал гребёнку, снял последнюю кромку, обточил зубья ровнее, протёр о рукав. Вышла кривоватая, зубастая, желтоватая — своя. Я вертел её в пальцах и думал: сегодня прибавилось. Ещё одна двухвостая не долетит до своих, не наведёт, не выпишет чью-то смерть.

Кондрат подсел, задымил.

— Гляжу, доделал, — кивнул он на гребёнку. — Криво, но справно. Первая всегда такая.

— Своя.

— То-то и оно, что своя. — Он затянулся. — Ты, командир, не зазнавайся с одной «рамы». Голубь тебе подранка на блюде поднёс, а ты добил. Вдвоём брали.

— Знаю. Вдвоём.

— То-то. — Он помолчал, глянул искоса, уже без строгости. — А снизу зашёл верно.

Попозже пришёл политрук — молодой, в очках, с газетой. Собрал, кого нашёл, у капонира, зачитал сводку Совинформбюро: где отошли, где держатся, что на юге тяжело. Слушали молча, курили. Сводки в эти дни были невесёлые, лета сорок второго не подсластишь. И я, зная наперёд, какой будет осень там, у большой реки на востоке, слушал с тяжестью на душе. Потом политрук помягчел, отложил сводку, сказал уже от себя — что вот, мол, сегодня пара наших сняла корректировщика, сорвала гаду глаза, и это тоже победа, пусть маленькая, из таких маленьких большая и складывается. Покосился на меня, я отвёл взгляд.

— Землю нашу бережём, — сказал он, сворачивая газету. — Каждую пядь. Каждый сбитый над ней — за неё.

Ушёл. Ерёма долго ещё выпрашивал у меня — расскажи да расскажи, как снизу заходил, под каким углом, как стрелок повёлся. Я начертил ему прутиком по пыли, как Голубь мне когда-то: вот «рама», вот её мёртвая зона под брюхом, вот сюда ныряешь. Ерёма кивал, шевелил губами, запоминал.

Гармонь тянула плясовую. За окном синело к ночи, чисто, промыто — облачность к вечеру сдуло, завтра, похоже, будет лётный день. Ерёма опять выпрашивал у Лукина гармонь — попробовать, и Лукин не давал, смеялся, отводил меха. Голубь курил в стороне на ящике, глядел в темнеющее поле, и на губах у него, я заметил, тоже держалась усмешка — довольная, охотничья.

Я сунул гребёнку в карман. Завтра опять с рассветом. Может, опять поведём горбатых, а может, снова уйдём вдвоём на вольный поиск, из-под облака, ударить и назад.

Спал я в то утро минут двадцать. Может, меньше.

Легли поздно, встали до света. Ночью над полем кто-то жужжал — не наш, «ночник» прошёл по краю и скрылся. Тревогу не объявляли, но и не спалось. Я то проваливался, то выныривал, слышал сквозь дрёму чужой мотор, ждал, когда сыпанёт. Под утро всё-таки уснул по-настоящему, свернувшись на плащ-палатке у капонира головой на планшет, и почти сразу Ерёма поднял меня. В голове стоял туман: вроде и на ногах, а всё сквозь размытое стекло, и веки тяжёлые.

— Строиться, — позвал он. — Батя злой.

Умылся из бочки. Вода была ледяная, ото сна не отмыла — только кожу стянуло да в голове чуть посветлело. Кондрат уже возился у машины: в третий, что ли, раз перебирал патрубки и ворчал под нос. Полк за лето выбило крепко. Были сбитые, вынужденная, мотор дотла, а нового нет. Сидели, ждали своей очереди, курили. Кому лететь, кому глядеть в небо с земли — эту арифметику Батя вёл каждое утро. Сегодня вышло впритык: подымали всех, у кого было на чём.

Через поле тянуло гарью с той стороны, и за излучиной с ночи глухо погромыхивало, не переставая. Фронт подвинулся ближе, покуда мы спали. У кухни толклись механики с котелками, и Спиридоныч оттуда кричал в темноту, что он не бог и что лётчиков подымают раньше, чем у него закипает.

Батя стоял у стола под маскировочной сетью, мел в руке. Чертил прямо по фанере: свой берег, реку, жирную загогулину переправы, крестик на ней. Мел был затертый и неприятно скрипел.

— Немец прёт к Дону, — начал он, не оборачиваясь. — Оборону нашу проломил, жмёт к переправе. Через неё вся дорога — и людей на тот берег, и раненых обратно.

— Понтонная? — спросил Захарыч.

— Понтонная. Со вчерашнего он её щупает, ходил парами, примеривался. Нынче придёт всерьёз. — Батя ткнул мелом в крестик, мел переломился. Он подобрал обломок, повертел и положил на угол стола. — Разведка доносит: «лаптёжники». Штук двадцать. Может, и поболе — их с земли считали, под бомбами, так что цифру я вам даю какая есть.

— А сверху?

— И сверху есть. «Худые», и, по повадке, целая свора. — Он обернулся, оглядел нас, посчитал глазами, будто складывал в уме. — Пойдём всей наличной силой. Со мной. Кто на чём. «Яки» с соседнего обещали подняться, свяжемся над рекой по времени. Поспеют — их счастье и наше.

Кто-то сзади помянул чью-то мать вполголоса.

— Помянули — и будет. Слушать сюда. Задача одна: не пустить бомбёров к переправе. Сорвём им заход — переправа цела и те, кто на том берегу, живы. Не сорвём — сами понимаете, что там будет. На верхних не отвлекаться, покуда можно: они того и ждут, чтоб мы за ними в карусель полезли, а «лаптёжники» тем часом отбомбятся спокойно, по линеечке. Бомбёров бить. Ясно ставлю?

— Ясно, — отозвался за всех Кузьмин. И, помолчав: — Их вдвое.

— Втрое. — Батя пожевал ус. — Держитесь пар. Не растекайтесь. Кто один остался — ищи любого своего и пристраивайся, не геройствуй в одиночку, там одиночек щёлкают только так. Голубь ведёт вторую пару, Сокол за ним. По коням через десять минут.

Десяти минут не вышло. Клава ещё добивала ленту, стоя на ящике у моей машины, и на чём свет кляла звенник, который заедало у неё третий день подряд, а Кондрат ходил кругом и советовал под руку, покуда она не отогнала его словом, какого я от неё раньше не