Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

— Обсуждаете — тексты. Только тексты?

— Ну… — Николай посмотрел в сторону. — Иногда — и другое.

— Что другое?

— О России. О том, как она живёт. О крестьянах. О справедливости. О том, что в Европе — лучше: парламенты, законы, свобода. А у нас — всё по-старому. О том, что — изменится. Когда-нибудь.

— Кто — изменит?

— Мы. Те, кто знает и понимает.

Красные флажки. Не один — целый ряд. «Мы», которые «знают и понимают», которые «изменят» Россию, — это язык народнических кружков, я читал эти формулировки в десятке монографий. Залесский не просто даёт подросткам уроки латыни — он их вербует. Медленно, аккуратно, не в террор (террор — вопиюще), а — в «круг сочувствующих». И через два-три года — эти подростки будут в университете, и там Залесский или его товарищи подхватят их уже глубже.

Николай смотрел на меня. Ждал реакции.

— Николай, — сказал я, — я хочу, чтобы ты внимательно выслушал то, что я сейчас скажу.

— Слушаю.

— Виктор Альбертович Залесский — судя по тому, что ты рассказываешь, — хороший учитель. В узком смысле: он знает предмет, он умеет увлечь, он не скучный. И то, что он говорит о несправедливости, — в основе своей — правда. Россия несправедлива. Крестьяне живут тяжело. Европа — во многом впереди. Это — всё так.

— Да?

— Да. Но — и вот тут начинается «но», и оно большое. Учитель, который говорит ученикам в свободное время «мы — те, кто знает, мы — изменим» — это не учитель. Это — вербовщик. Он готовит тебя и твоих товарищей не к пониманию мира, а — к определённому действию в этом мире. Сейчас — к «сочувствию». Через год — к «помощи». Через два года — к «участию». Через пять — ты будешь в том или ином кружке, и кружок — рано или поздно — попадёт в поле зрения охранного отделения. Ты видел, что стало с Красновым? Одна брошюра. Обыск, арест, камера, и если бы я не вмешался — Сибирь. Надолго, может быть — навсегда. А у Залесского, я подозреваю, не брошюра — гектограф или что-то похуже. И когда охранное отделение возьмётся за Залесского всерьёз, возьмут и всех, кто был в его «круге». Тех самых подростков, которые слушали его после уроков. Понимаешь?

Николай молчал. Смотрел — не в сторону, а прямо, не отводя глаз. Я видел: он слушает. По-настоящему. Не как подросток, защищающий кумира, а как взрослый, который впервые оценивает риск.

— Папа, вы боитесь?

— Я — нет. Я боюсь за тебя.

— Почему?

— Потому что ты — мой сын. И если тебя посадят за компанию с Залесским — это будет хуже, чем если меня самого сместят с городского головы. Гораздо хуже. Это будет — потерянная жизнь. Твоя жизнь. Шестнадцать лет, и — клеймо «политически неблагонадёжный», которое будет висеть на тебе всю жизнь: университет — не поступишь, служба — не возьмут, карьера — закрыта.

Николай молчал. Долго. Потом — тихо:

— Но я не делаю ничего плохого.

— Я знаю. Но «не делать ничего плохого» — это не защита, Николай. Защита — это «не быть в списках». А в списки попадают за меньшее, чем ты думаешь.

Он смотрел на меня. И — впервые в разговоре — я видел, что он не спорит. Раньше, при первом упоминании Залесского, я бы получил отпор: «Вы не понимаете, он не такой, вы всё неправильно!» А сейчас — молчание. Обдумывание.

— Папа, — сказал он наконец, — я не перестану с ним общаться на уроках. Латынь — важна. Если я буду готовиться в университет, мне нужна латынь. А Залесский — лучший учитель латыни в Бережанске.

— Согласен. Не переставай. Ходи на уроки.

— А после уроков?

— После уроков — решай сам. Я не запрещаю. Я не имею права запрещать — ты уже взрослый, и запреты на взрослых не действуют. Я прошу: подумай. Если он будет тебя звать на «обсуждения» — подумай, зачем ты идёшь. Если ради латыни и истории — иди, но осторожно. Если начнёт говорить конкретные вещи — «тайное общество», «борьба», «жертвы», — сразу уходи. И приходи ко мне. Расскажи. Мы вместе разберёмся.

— А вы не… не пойдёте в полицию?

— Нет. Никогда. Если ты мне расскажешь — это будет между нами. Я хочу защитить тебя, а не наказать Залесского. Наказывать Залесского — это не моё дело. Мое дело — ты.

Николай кивнул. Медленно. Серьёзно. Взросло.

— Я подумаю, папа. Обещаю.

— Большего не прошу.

Мы помолчали. Потом он взял «Записки из Мёртвого дома» — ту самую, потрёпанную, перечитанную трижды — и протянул мне:

— Прочитайте, если хотите. Сейчас. У меня ещё много домашнего.

— Я читал.

— Правда?

— Правда, Николай.

Он посмотрел на меня. И в его глазах, за внимательностью и настороженностью, я увидел что-то новое: уважение. Не как к отцу — к человеку. Который читал «Записки» и понимал, о чём они. И который — впервые в жизни — разговаривал с ним как с равным.

Двадцать пятого мая, вечером, Вебер пришёл на чай.

Это становилось — не привычкой, а ритуалом. Раз в неделю, по средам или четвергам, Карл Иванович заходил в мой дом после обхода больных — с тем особым усталым лицом, которое бывает у врачей, проведших день с больными и нуждающихся в разговоре с кем-то, для кого они — не источник лекарств, а собеседник. Я принимал его в малой гостиной — небольшой комнате с двумя креслами, чайным столиком и портретом какого-то предка Стрешневых на стене (предка я не знал и имя его, возможно, никогда не узнаю). Глафира подавала чай, сухари, иногда — простой пирог. Мы разговаривали.

В этот вечер — двадцать пятого мая — Вебер пришёл в обычном своём сером сюртуке, но вид у него был особенный: оживлённый, как будто он принёс новость и её трудно было удержать в себе.

— Павел Андреевич, — сказал он, едва сев и взяв кружку чая, — я получил письмо. Из Дерпта. От