Александр Зорич - Группа эскорта

Тяв!

— Готов, голубчик…

Сейчас же падает один из «лощеных» стрелков с дырой в виске. Его роскошный бельгийский автомат тонет в обычном русском болоте.

— Ложитесь. Мне надо подумать, — велит нам Гетьманов.

Мы подчиняемся. Франсуа что-то зло бросает ему на своей лягушачьей мове.

Со стороны бандюков раздаются автоматные очереди. «Долговец» поливает почти невидимого врага ответным огнем.

Тяв!

Больше у них нет снайпера.

Третий снаряд гаусс-пушки бьет в сходни. Р-р-рав!

Больше и у нас нет снайпера…

Очередь из крупнокалиберного пулемета поднимает в метре от меня веер земляных фонтанчиков.

— Слушайте меня! — поднимает голову от земли Гетьманов. — Уйти нам не дадут. Но на Затоне есть позиция, где мы сможем обороняться, пока не появится связь. А там, я надеюсь, и помошь придет. Давайте… за мной… обратно через все эти железяки… Вперед.

Сварная будка вздрагивает от прямого попадания и с диким скрежетом распадается — канониры гаусс-пушки, как видно, решили, что там может скрываться кто-то из нас.

— Бежим! — кричит Гетьманов.

Мы несемся за ним. Нас осталось пятеро. Автоматные и пулеметные очереди вспарывают старое железо, пули с воем отскакивают от труб, свинец рикошетит в воду, жарит по кустам, уходит в небо.

— Быстрее!

Мы уже миновали опасную зону, нас уже скрывает от бандюков болотный кустарник. Вдруг еще один иностранец в экзоброне падает в грязь с простреленным черепом. Срезала его шальная пуля, выпущенная наугад…

Гребаный Франсуа, пузатенький френч в попсовых очочках, бросается, как коршун, к телу стрелка, срывает рюкзак, роется там… Да какого буя? Жить надоело?

— Надо его подождать, — останавливает нас Гетьманов.

Наконец этот петух французский вынимает из рюкзака сверток и догоняет нас. Видно, что сверток тяжелый и бежать брюхану приходится с напрягом. Пот катится по роже, как дождевые капли по ветровому стеклу. Он живо отстает.

Тогда Гетьманов разворачивается и тараторит что-то неведомое. Франсуа отвечает ему парой слов, он вообще едва говорит, чуть не падает.

— Забери у него. И постарайся сберечь. Это важно. Для нас важно, — велит сержанту Павел Готлибович.

Франсуа мотает башкой, нет, какого хрена, мол, это мое…

Малышев молча вырывает у него сверток, а Гетьманов бросает две фразы по-французски, и очень понятная у них интонация: «Не кипешись, потом отдадим, а сейчас жизнь дороже».

Мы взбиваем тину, перебегаем по сухим участкам, пригибаясь, слышим короткие злые очереди за спиной и отвечаем на них своими короткими злыми очередями.

— Осторожно! — кричит Гетьманов. — Здесь надо очень осторожно! След в след.

На бережке щелкает на нас гляделками некрупный рак-гороскоп. А рядом с ним — фляга, кем-то забытая и в блин расплющенная гравиконцентратом.

— Осторожно, — повторяет Гетьманов. — Он ветвистый.

Слева от нас — старый катер и моторная лодка, брошенные хрен знает когда. Причем лодка уже почти рассыпалась, так, одни контуры видно, дерево сгнило к херам, а катер ну новехонький, муха не сидела. И даже мотор в нем порыкивает. Такое вот чудо Зоны!

— Не ближе… пяти шагов, — хрипит Гетьманов.

Он выдохся. И долбаный Франсуа тоже выдохся, только еще хуже. Этот едва копыта переставляет. И его точно пристрелят. Догонят и пристрелят, он не уйдет — уже ясно.

— Кто он вообще? — спрашиваю сержанта.

— Генеральный поисковик команды «Пополь». Через него все наши деньги…

— Стой… — негромко командует Гетьманов. — Вот что, молодые люди…

Генеральный поисковик падает в грязь, не дойдя до нас десятка шагов. Ворочается в грязи, подымается, падает… Потом встает на четвереньки и все-таки бредет к нам.

Гетьманов отдышался и продолжил:

— Вот… что… Смотрите… туда…

Смотрим.

Носом на склоне холма, кормой в низине, накренившись, но не завалившись набок, стоит… я, ребята, в речфлоте не Копенгаген, а потому не знаю как это назвать: баржой или сухогрузом?

Груда стали, когда-то плававшая, а теперь медленно распадающаяся в хлам. Здоровые дыры в бортах. В задках у металлической горы — каюты, рубка управления, антенны, в общем, несколько этажей человеческого жилья. А спереди — какая-то сторожевая вышка, возведенная теми еще столярами, а потому скособоченная, как старая карга с ревматизмом.

На борту крупными буквами выведено: «Скадовск», а на носу — звездочка.

Чуть поодаль — несколько грузовиков. ЗИЛы, ГАЗы — ожидают тут пришествия шофёров из далекого 1986 года.

— Там… можно… обороняться… пока не… Короче, кто добежит, тому и… тому и жить… Бе… гите…

Малышев подскакивает к нему:

— Павел Готлибович, я вас не брошу. Мы вас не бросим. Так не делают!

Я в Качирском инциденте выжил!

Зацените, ребята, если понимаете о чем я. На нас двое суток «нелегальная иммиграция» перла — то в виде толпы осатаневших доходяг, то в виде парней на грузовиках и с автоматами.

А мы сначала хлебалом щелками, слезоточивым газом отбояривались, заграждения ставили, а потом остановили гостей свинцом. Мы не виноваты, что у них там, в сердце Азии, какая-то «маковая революция» выжала на север такое зверьё!

Потом начальство никак решить не могло: наказать нас или наградить. Так и махнуло рукой, будто не было ни рожна, будто не рвалось в пределы России семьдесят тысяч бродяг, из них до трети — нарки, до половины — горькая уголовщина…

Выжил я тогда чудом… Тем обидней сейчас умереть…

И говорю:

— Надо здесь бой принять. Тогда, может быть, все спасемся…

— Верно! — вскидывается сержант. — Здесь драться правильней!

— Не перебивай. Аномалия на маршруте. Плюс какая-то хрень в моторе бухтит и звуки перекрывает. Плюс они растянулись. Положим передовых, так и до «Скадовска» все оптом доберемся.

Гетьманов смотрит на меня внимательно. Решает в уме задачу: оптимальное предложение или нет. Он — действующий ученый, я — бывший солдат. Я быстрее соображаю в таких ситуациях.

— Хорошо… расставьте нас… наилучшим образом…

Мы стоим по колено в воде. Впереди — катер с лодкой, пригорочек, и на нем, у самого спуска, кривая, обломанная ветром ива. А в пяти шагах от нее, помню, как раз притаился «грави».

Справа — камыши, слева — камыши, посередине — протока. Ставлю Гетьманова с генеральным поисковиком справа, их корпус катера прикроет. Мы с Малышевым встанем слева — отсюда пригорок простреливается отлично.

Ну, пан или пропал, ребята. Сдохнуть в грёбаном болоте — не самое сладостное увенчание сталкерской карьеры…