Татьяна Михайлова - Сколково. Хронотуризм – 2
– Ерунда, маленькая Софи просто порезала руку, вот и все. А Сара воспользовалась случаем и устроила мужу скандал. Даже, я бы сказал, семейную сцену, – охотно пояснил фон Штейнен.
Павел решил закрепить успех и перешел в наступление. Но далеко не продвинулся – выбранный путь привел в тупик.
– А где вы учились?
Этот невинный вопрос вверг врача в бешенство. Он вцепился тонкими костлявыми пальцами в поручень трапа и прошипел в лицо Павлу:
– На медицинском факультете университета города Бристоль! Какое вам дело, Патрик, до того, где я учился, – диплома у меня нет, я его давно… потерял! Оставил где-то, не помню, где… Но если понадобится, обращайтесь – я с превеликим удовольствием вырву вам парочку зубов или вырежу аппендицит! Или перережу горло! – Фон Штенейн оскалился во все тридцать два желтых идеально ровных зуба, ринулся к трапу и, громко топая, сбежал вниз.
«Где-то я слышал, что безумие заразно». – Павел подошел к борту и уставился на белые буруны, вскипавшие у корпуса шедшей на полном ходу бригантины. Одна из версий рассматривалась в статье, опубликованной после исчезновения экипажа «Марии Селесты» в нью-йоркской «Таймс». Статейка гласила, что капитан «Марии Селесты» был душевнобольным человеком, а о тяжелом расстройстве его психики знали только близкие родственники. Болезнь якобы выражалась в периодических приступах буйного помешательства, и в эти минуты Бриггс, не помня себя, был способен на все. Однажды во время злополучного плавания у капитана начался такой приступ, и он, вооружившись старинной саблей, зарубил всех, кто находился на судне, включая дочь и жену. Когда в сознании Бриггса наступило прояснение и он понял, что произошло, он выбросил трупы в океан, замел следы, уничтожил судовые документы, забыв при этом о вахтенном журнале, и попытался уйти на шлюпке. Скорее всего, Бриггс погиб от жажды, а шлюпка его была залита волнами и затонула. Пожалуй, этот вариант развития событий исключать нельзя, надо присмотреться к капитану. Но как это сделать – ходить за ним по пятам? Этак можно снова оказаться в море на единственной имеющейся в наличии шлюпке. Именно единственной, хоть на парусниках такого тоннажа и полагалось иметь две шлюпки. Но из Нью-Йорка «Мария Селеста» вышла в этот в рейс с одной шлюпкой, вторая была сдана в ремонт: при погрузке на нее упал сорвавшийся со стропа бочонок. Поэтому вряд ли капитан, как здравомыслящий и ответственный человек, пожертвует единственным спасательным средством – он просто прикажет вышвырнуть назойливого пассажира в море. Или сделает это собственноручно.
А солнце уже подошло к зениту и даже перевалило свою высшую точку. Поймавшая попутный ветер в паруса «Мария Селеста» неслась к Гибралтару. Павел, оставшись на палубе в полном одиночестве, устроился у привязанных к наружной носовой переборке бочек с питьевой водой и смотрел то на блестевшую под солнцем рябь Атлантики, то по сторонам. Ни души, только шумит ветер в натянутых вантах, над головой хлопают паруса, а в борта корабля бьются волны. Бегущая вода манила, притягивала взгляд, и от созерцания разлетающихся бурунов было невозможно оторваться. Но тут Павел почувствовал, как у него начинает кружиться голова, перед глазами на миг потемнело и от голодного спазма свело желудок. Надо сделать паузу, передохнуть, пока события позволяют. – самое интересное, похоже, впереди, и надо быть готовым к любым неожиданностям. А для начала хорошо бы немного подкрепиться, кажется, в саквояже его ожидает сухой паек, он же завтрак туриста, заботливо предложенный консультантами из Сколкова. Павел осмотрелся еще раз, направился к трапу, легко сбежал по нему вниз и остановился в полумраке, оглядываясь по сторонам. Рядом никого и ничего, только уже успевший стать привычным легкий треск и удары волн по обшивке корпуса бригантины да смесь запахов. И основной, перебивающий их запах табака – где-то поблизости курят трубку, значит, матросский кубрик вон там, за изгибом стены коридора. Дверь в каюту врача плотно закрыта, признаков жизни фон Штейнен не подает. «Напился и дрыхнет, наверное», – порадовал себя дедукцией Павел, направился в свою каюту и открыл саквояж.
– Так, что тут у нас вкусненького? – Павел надорвал край полиэтиленовой упаковки и извлек из нее коробку с сухим пайком. Открыл и уставился на содержимое картонной емкости – два шоколадных батончика (один из них диетический), небольшое красное яблоко, малюсенькая упаковка с соком и несколько сухих хлебцев.
– Гады, – бессильно выдохнул Павел, – сволочи очкастые. Я им что, фотомодель, чтобы сухой корм лопать?
Но голод снова напомнил о себе урчанием в желудке, да еще и разболелась шишка на лбу. Нет, так не пойдет, еще не хватало вырубиться в самый ответственный момент и все пропустить. Павел схватил со стола первый батончик, разорвал фольгу и вцепился зубами в клейкую смесь шоколада, нуги и изюма. Половина обеда исчезла мгновенно, за ней последовали хлебцы и второй батончик, следом отправились яблоко и сок. Как ни странно, этого почти хватило – настроение резко улучшилось, боль в ушибленной голове прошла, и она перестала кружиться.
– Вернусь – всех поубиваю, – пробормотал Павел с набитым ртом и запихивал обратно в саквояж перепачканные шоколадом обертки батончиков, – за такие деньги такое… Нет, на лобстеров, конечно, было глупо рассчитывать, но все же… – И прикинул в уме сумму иска, которую укажет в заявлении. Получилось немало, и это не могло не радовать.
Смятая коробка с остатками упаковки вернулась в саквояж (все это пригодится потом, в качестве вещдоков), и Павел растянулся на диванчике. Хотя растянулся – это громко сказано, устроился кое-как, полусидя, закинул руки за голову и закрыл глаза. Пока все тихо, можно и вздремнуть ненадолго – не орет вроде никто, в коридоре за тонкой переборкой все тихо, наверху, кажется, тоже. Образовавшуюся паузу надо использовать с толком и хорошенько обдумать все, что видел, слышал и о чем догадывался. Несколько версий уже отпали сами собой, осталось еще несколько. Одна из них самая неприятная, она же наиболее опасная – мятеж команды. Но пока причин для такого развития событий не видно и не слышно, капитан прекрасно владеет обстановкой на корабле, несмотря на недавнюю истерику своей жены. Возможно, для бунта есть и глубоко скрытые от глаз стороннего наблюдателя причины, и все станет окончательно понятно только после того, как они заявят о себе… Дальше мысли стали путаться, заплетаться друг о друга, как ноги пьяницы, и пропали в разверзшемся черном омуте сна.
– Он давно должен был вернуться! Что, черт возьми, происходит, где он? Кто видел его? Когда? Где? – рявкнул кто-то во всю глотку за переборкой.